Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Его запах.

Морикай жил здесь столетиями.

Лестница закончилась коридором, в конце которого стояла массивная дверь из тёмного дерева, почерневшего от времени, покрытого резьбой.

Я тихо подошла, коснулась двери и толкнула.

Она открылась беззвучно — хорошо смазанные петли не скрипнули, — и я переступила порог, замерла, переводя дыхание.

Комната.

Круглая, с высоким сводчатым потолком, откуда свисала кованая люстра со свечами, которые вспыхнули сами, как только я вошла, заливая пространство мягким золотистым светом.

Огромные стрельчатые окна тянулись от пола до потолка, выходили на все четыре стороны, открывая вид на лес, горы вдали, небо, которое темнело, окрашиваясь в глубокий индиго с последними полосами багрянца на горизонте.

Посреди комнаты стояла кровать — массивная, из тёмного дерева, с резными столбами по углам, покрытая чёрными мехами и тёмно-синим бархатным покрывалом, которое выглядело так мягко, что хотелось в нём утонуть.

У окна — длинный стол, заваленный бумагами, книгами, картами, на которых были отмечены места, названия которых я не знала. Перо лежало рядом с чернильницей, будто он работал здесь недавно, отложил на время и ушёл.

Стеллажи вдоль стен, забитые книгами — не так много, как в библиотеке, но достаточно, чтобы понять: он читал здесь, искал, не переставал даже в уединении своей спальни.

И оружие.

Клинки на стенах — длинные, изогнутые, чёрные, с рунами, вырезанными на лезвиях. Лук в углу, тетива ослаблена. Колчан со стрелами, оперение которых переливалось тем же чёрным, что и его живое крыло.

Воин. Он был воином, даже здесь, в своём убежище, не расставался с тем, кем был когда-то.

Но было и другое.

Гобелен на стене справа — огромный, потускневший от времени, изображающий горы, острые пики, уходящие в облака, и крылатых существ, летающих между ними, свободных, величественных.

Крылатые Пики. Его дом. То место, откуда он пришёл, которое покинул столетия назад и к которому больше никогда не вернётся.

Что-то сжалось в груди, горячее и болезненное одновременно.

Он скучает. По дому. По небу. По свободе, которую потерял.

Я подошла к кровати, села на край — мягкий, как обещало покрывало, — и руки сами потянулись к меху, который покрывал её.

Нагретый. Мягкий. Пахнущий им.

В груди разлилось тепло, и я прижала мех к лицу, вдыхая запах — озон, пепел, кожу, что-то дикое и лесное.

Морикай.

Глаза сами закрылись, и я позволила себе на мгновение представить — что он здесь, рядом, что его руки обнимают меня так же, как этот мех, что его губы целуют мою шею, шепчут обещания, которые заставляют кожу гореть.

Сегодня ночью я хочу исследовать тебя медленнее. Гораздо медленнее.

Низ живота свело знакомой судорогой, и я прикусила губу, заставляя себя не думать об этом, не представлять, что именно он собирается сделать.

Жди меня там.

Я легла на спину, утонув в мехах и мягкости, которая обволакивала со всех сторон. Взгляд скользнул по потолку, по сводам, где тени от свечей плясали медленно и гипнотически.

Время тянулось медленно, липко, невыносимо.

Где он сейчас? Проверяет границы? Или что-то случилось?

Усталость накатывала волнами — тяжёлая, убаюкивающая. День был долгим. Слишком долгим. Слишком многое произошло.

Веки отяжелели, начали смыкаться сами, и я не сопротивлялась, позволяя дремоте затягивать в безопасное место, где не было мыслей, страхов, только покой.

Взгляд лениво скользнул по комнате — по окнам, где сумерки окончательно сменились ночью, по стеллажам с книгами, по оружию на стенах.

И остановился на гобелене в дальнем углу.

Меньше, чем тот, что изображал Крылатые Пики. Потускневший, покрытый пылью. Висел странно — едва неровно, будто его недавно трогали, отодвигали, а потом вернули на место, но не идеально.

Что-то в этом было... не так.

Дремота отступила мгновенно, сменившись любопытством, которое вспыхнуло ярче усталости.

Почему он висит неровно, что за ним?

Я встала, подошла к гобелену медленно, будто боялась спугнуть что-то невидимое.

Приподняла край, заглянула за него и увидела стену. Серую, каменную, ничем не примечательную на первый взгляд.

Но швы между камнями были слишком ровными, слишком аккуратными, не такими, как в остальной кладке. И один камень, в центре чуть выше пола, был другого оттенка, темнее, подогнан плотнее.

Тайный проход.

Сердце забилось быстрее, и я провела рукой по швам. На одном из камней пальцы нащупали выемку — маленькую, почти незаметную, скрытую под слоем пыли.

Надавила.

Тихий, но звонкий щелчок эхом отразился в тишине комнаты.

Камни дрогнули, и небольшая часть стены начала медленно отъезжать в сторону со скрипом, который заставил меня поёжиться, открывая узкий проход — низкий, тёмный, из которого пахнуло затхлым воздухом и сыростью.

Я должна была остановиться. Вернуться к кровати. Ждать Морикая, как он велел. Но любопытство было сильнее.

Что там внизу, куда ведёт этот проход?

Я вернулась к столу, взяла одну из свечей из подсвечника, зажгла её от пламени люстры, и вернулась к проходу.

Наклонилась и вошла, пригибаясь, чтобы не удариться головой о низкий свод, темнота сомкнулась мгновенно, и только свеча прорезала её слабым, дрожащим светом.

Я пошла вниз по узкой каменной лестнице, крутой и влажной, держась за стену, чтобы не упасть.

С каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее, пах землёй и чем-то едким.

Куда я иду? Что я делаю?

Но ноги несли меня дальше, вниз, в темноту, туда, куда тянуло любопытство, сильнее страха и здравого смысла.

И с каждым шагом одна мысль крутилась в голове:

Морикай не должен узнать, что я здесь была.

***

Проход был коротким, несколько шагов не больше, но казался бесконечным в темноте, которую едва прорезал свет свечи.

Я вышла в комнату и замерла, поднимая свечу выше, чтобы осветить пространство.

Лаборатория — небольшая, круглая, с низким сводчатым потолком, откуда свисали остатки кованых крюков для светильников, наверное, или для сушки трав.

Не мёртвая, не совсем заброшенная.

Длинный стол тянулся вдоль изогнутой стены. Пыль покрывала его, да, но не толстым вековым слоем, а тонким, как будто кто-то заходил сюда время от времени, работал, потом уходил, оставляя комнату до следующего раза.

На столе лежали книги — края выровнены, корешки аккуратно сложены. Колбы и реторты стояли рядами, некоторые чистые, другие с остатками каких-то жидкостей, высохших на стенках. Ступки с порошками — серыми, коричневыми, чёрными. Связки трав, подвешенные к потолку, едва заметно раскачивались на сквозняке, который просачивался откуда-то сверху.

Кто-то работал здесь. Морикай, конечно. Кто же ещё.

Стеллажи занимали всю стену напротив, от пола до