AS01-2016-11-Аноним-Anonym - Арно Штробель

— Господин Бухгольц, нам срочно нужна ваша помощь, — быстро говорит женщина, когда я перезваниваю из тихого угла. — Ваша мать никого не подпускает. Говорит, что мы хотим её убить.

Только этого не хватало.

— Послушайте, сейчас совершенно неподходящее время. Я веду очень сложное дело…

— Простите, но если вы не можете поговорить с матерью, нам придётся её успокоить медикаментами.

Медикаментами. Знаю, что это означает, мы уже проходили. Её превратят седативными препаратами в бездушного зомби. Значит, ехать придётся. Как же всё это не вовремя.

— Хорошо. Пожалуйста, ничего не делайте. Я приеду. Буду не позднее чем через час.

Я заканчиваю разговор и возвращаюсь. Нина снова сидит на месте. Взгляд не обещает ничего хорошего. Надеюсь, это не очередная катастрофа, связанная с форумом.

— Что случилось?

Снова короткий циничный смешок.

— Я хотела спросить то же. Что с тобой?

Она говорит заметно громче. Я совершенно не понимаю, о чём речь, и ошеломлённо сажусь.

— Что?

— Это опять была одна из женщин, с которыми ты встречаешься. Пожалуйста, мне совершенно безразлично, с кем ты спишь, но сейчас нам стоило бы сосредоточиться на том, как добраться до этого мерзавца. Может, перенесёшь личные разговоры на свободное время?

Жар обдаёт лицо, оставляя на лбу ощущение сотни иголок.

— Послушай, — резко отвечаю я. — Не знаю, кто и когда причинил тебе зло, но мне надоело служить ведром для твоего душевного мусора. Попробуй хотя бы допустить, что у людей бывают и другие причины разговаривать по телефону. И подумай, что нельзя бесконечно оскорблять окружающих.

Я направляюсь к двери, останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Но да, ты права: звонила женщина. Медсестра из дома престарелых сказала, что мне необходимо срочно приехать к матери, потому что возникли серьёзные проблемы. Они пытались дозвониться ещё вчера, но я забыл перезвонить — был слишком занят этим проклятым делом.

Я выхожу и закрываю дверь, быстро пересекаю коридор и, миновав лифт, направляюсь к лестнице. Не хочу ждать кабину. Не представляю, чтобы Нина пошла следом, но лучше не рисковать. Я не хочу, чтобы она сейчас извинялась. Тогда ради совместной работы мне придётся принять извинения. А я не желаю принимать их. Не сейчас.

Дом престарелых находится в Бильштедте. Дорога занимает почти сорок минут, за которые я несколько раз говорю с управлением. Между звонками мысли постоянно возвращаются к Нине. Я пытаюсь сопротивляться, но не могу. Почему, чёрт возьми, несколькими словами она способна так выбить меня из равновесия? Уверен, дело не в том, что она нравится мне как женщина. Она и вправду не в моём вкусе.

Где-то в глубинах сознания, за тёмным углом, прячется ответ. Пока он скрывается. Но однажды покажется — я это чувствую.

По дороге в комнату матери я прохожу мимо кабинета заведующей сестринской службой. Увидев меня через открытую дверь, она окликает.

— Господин Бухгольц, наконец-то. Вам уже рассказали? Со вчерашнего дня мать никого не подпускает. Не позволила себя вымыть и выбила из рук сотрудницы поднос с едой. Очень надеюсь, что вы сможете её успокоить, иначе придётся вмешаться медицинским способом.

Я заверяю, что как-нибудь справлюсь. Перед дверью два-три раза глубоко вдыхаю и вхожу.

Мать сидит в инвалидном кресле у кровати и смотрит в стену.

— Привет, мама. Как ты?

Глупый вопрос, знаю.

— Наконец пришёл, — с упрёком говорит она. — Ты вытер обувь и вымыл руки?

По крайней мере, сразу узнала и не приняла за отца, как часто бывает.

— Они хотят меня убить, но никому нет дела. Вы все только ждёте, когда я окажусь в земле. Может, вы с ними заодно.

— Откуда такая мысль?

— Из-за крыши, конечно, — объясняет она и смотрит так, словно у меня помутился разум.

— Что?

— Крыша. Я должна была упасть. Они хотели представить это несчастным случаем. Даниэль… — Голос становится заговорщическим. — Ты обязан забрать меня отсюда, пока они меня не убили.

Меня снова поражает фантазия, которую мать проявляет, придумывая новые заговоры и планы убийства.

— Но зачем сотрудникам хотеть, чтобы ты упала? Они весь день за тобой ухаживают.

— Вот и спроси.

Обязательно. После этого они немедленно явятся со шприцем. Но, чтобы она успокоилась, нужно показать, что её страхи воспринимают серьёзно.

— Хорошо. Я спрошу позже.

— Нет, сейчас. Спроси сейчас. Спроси, почему они заперли меня на крыше. На несколько часов. Увидишь, как странно станут себя вести. Иди и спроси.

Двумя движениями она подкатывает кресло к изголовью и нажимает красную кнопку вызова персонала.

Вошедшую вскоре медсестру я знаю. Её зовут Мария, ей под шестьдесят, и она очень тепло относится к пациентам.

— Ну же, спроси её! — бушует мать, прежде чем Мария успевает заговорить.

Я киваю в сторону коридора и наклоняюсь к матери.

— Сейчас всё выясню, — шепчу, а затем выхожу вместе с Марией.

— Она думает, что вчера её пытались сбросить с крыши, — объясняю я, прикрыв дверь.

Вопреки ожиданиям Мария неловко улыбается и кивает.

— Ах, вот в чём дело… С нами она больше не разговаривает. Нам очень жаль. Не знаю, как такое произошло. Мы просто о ней забыли.

— Что?

Я не понимаю.

— Вчера после еды коллега отвезла вашу мать на крышу. Там прекрасное место. В хорошую погоду мы часто поднимаем пожилых людей, чтобы они побыли на солнце и свежем воздухе, потому что сада у нас нет.

Я знаю плоскую крышу — сам бывал там с мамой.

— А потом мы забыли её наверху. Сотрудница вспомнила только при пересменке, но к тому времени ваша мать провела там два часа.

— Значит, это ей не привиделось?

Снова неловкая улыбка.

— Ну, сбрасывать её мы, конечно, не собирались.

— Тогда объясним ей это вместе.

Уходит больше получаса, чтобы убедить мать: её невольное пребывание на крыше было ошибкой.

Я остаюсь ещё ненадолго, говорю о давних событиях так, будто они случились вчера, и игнорирую словесные нападки. Она снова и снова обвиняет меня в участии в якобы существующем заговоре.

Наконец, закрыв за собой дверь, я прислоняюсь к ней и прикрываю глаза. Даже спустя столько лет мне по-прежнему тяжело видеть мать такой.

Я вспоминаю первые пугающие признаки её шизофрении. Страх перед таинственными преследователями. Истерические рыдания на полу в углу. Манию чистоты. Мне было девять, когда я перестал доверять матери, которую до тех пор считал непогрешимой.