Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

Следом точечными взрывами, по одному на ремень, я срезал крепления брони. Наплечники, нагрудник со всей его теплой жилой, наручи, поножи, все это осыпалось с меня в темноту. Остался поддоспешник, мокрая стеганая кожа, на нынешнем моем уровне не весивший ничего.

Разница сказалась сразу.

Я стал легче почти вдвое. Следующий его бросок я обошел чисто, по короткой дуге, и еще один, и еще. Шуга скребла по лицу, но пасть проходила мимо, и я успевал даже выбирать, куда уходить.

Только победу, а значит и выживание, эти дуги вообще не приближали. Я мог кружить, пока хватит воздуха, но это было бесполезно.

Оставался ближний бой.

Мысль была полубезумная, и я это знал. До сих пор всеми силами держал расстояние, потому что рядом с такой тушей человек живет ровно до первого касания. Но у туши было горло.

Конечно, задушить зверя в пятнадцать метров ростом — руки коротки, тут смешно было и мечтать. Но вот дыхательное горло, я знал это по Вирру, по сотням вечеров, когда он засыпал головой у меня на коленях, лежало у волка под самой кожей. Ниже челюсти, вдоль всей шеи, ближе к поверхности, чем у быка или коня.

Я пошел ему навстречу. Он, похоже, принял это за подарок. Пасть распахнулась во всю ширь, шуга хлынула в нее, и челюсти пошли на меня быстрее всего, что он показывал в этой каше до сих пор.

Я увидел эти клыки в упор. Каждый с мой локоть, желтоватый у корня, голубой от стихии по острию. Все во мне, все прожитые годы, весь опыт, вся кровь резко заорали: НАЗАД! Отпрянуть, выиграть еще круг, еще минуту жизни.

Но это и означало смерть. Так что я бросился вперед и вниз, прямо под смыкающиеся челюсти. И почти ушел. Но нижний клык все-таки достал меня и вошел слева в мышцу между шеей и плечом, в ту, что держит на себе всю руку. И туша уже начала вздергивать голову, чтобы стряхнуть меня в пасть.

Но времени обращать внимание на боль не было.

Расчет уложился в единый удар сердца: клык держит мышцу, мышца держит меня — значит, мышца пойдет в расход. Я собрал крохотный взрыв прямо внутри собственного плеча и выпустил его.

Тело изнутри ударило белым. Мышца лопнула, клык прошел сквозь разорванное, и я выскользнул из-под челюстей, уже почти вслепую от боли. Левая рука повисла. Зато я был жив и висел в воде вплотную к его шее, куда сама пасть дотягивалась уже с трудом.

Рука не поднималась. Совсем. Так что я поднял ее Духом. Взял собственное предплечье телекинезом, как чужую вещь, довел до горла и вжал пальцы в шкуру, а второй рукой обхватил с другой стороны. Этого должно было хватить.

Глава 12

Под слоем меха и кожи ходила упругая ребристая труба. Дыхательное горло. Оно было толще моей ноги, оно билось и дергалось, и я сжал его обеими руками, всем каркасом Столпа, всем, что оставалось в резерве.

Волк взбесился.

Он замотал головой, всей громадной шеей, и меня замотало на ней так, что хруст послышался уже в моей собственной шее. Задняя лапа дотянулась и заскребла по по ногам, по пояснице, вспарывая поддоспешник и то, что под ним.

Но толкаться в воде ему было не от чего. Удары выходили смазанные, вполсилы, скребущие. Наверху любой из них перерубил бы меня пополам. Здесь они всего лишь резали меня.

А я сжимал.

Труба под пальцами сплющилась, захрустела рубцами и, наконец, подалась. Я довернул хват, рванул на разрыв, в противоход, правой к себе и левой от себя, и дыхательное горло лопнуло надвое у меня в руках. В ладони под шкурой толкнуло чужим воздухом — горячим, живым.

Дальше держаться стало нечем и незачем.

Меня сорвало с его шеи очередным рывком, и я повис в шуге, полуслепой от боли, с левой рукой-плетью. Столп внутри отзывался уже с самого донышка. Но это было не важно. Оставалось смотреть.

Шея под челюстью начала раздуваться. За десяток ударов сердца она стала толще едва ли не вдвое, тугая, налитая, и опухоль поползла дальше, на морду и на грудь, подушками поднимая шкуру. Из пасти и из ноздрей пошли крупные, розовые пузыри, потом густо-красные. Они вырывались гроздьями при каждой судороге и уходили вверх, к разлому.

Глаза налились кровью и выперли из орбит. Он еще бился, лапы еще гребли, но каждый гребок выходил слабее прежнего, и скоро вся гора мышц и стихии просто обмякла, повисла в воде и начала заваливаться набок.

Свет его Духа менялся вместе с телом. Огромное холодное зарево, которое я почуял с тайги через всю даль, тускнело. Я висел напротив и смотрел, как умирает высший Зверь.

Порог Демона. Сила, для которой на Стене придумана отдельная, черная тревога, при которой прощаются с жизнью заранее. И вся эта сила умирала сейчас от разорванного горла точно так же, как умер бы от того же самого обычный дворовый пес.

Чем же тогда была эта сила, если ее можно так просто уничтожить? Что же, ответ пусть ищут книжники. А у меня уже кончался воздух.

Убедившись, что волк больше не двигается, я развернулся в шуге и пошел вверх, к серому пятну разлома, а тварь подо мной медленно уходила в темноту, на дно.

Взрывы выходили уже совсем слабые, каждый третий гас, едва родившись, и последние метры я просто греб одной рукой и двумя ногами сквозь шугу, успевшую схватиться у поверхности в плотную корку. Голова пробила ее с хрустом. Воздух ворвался в грудь такой ледяной, что после первого вдоха я скорее выкашлял, чем выдохнул.

Разлом вокруг ходил ходуном. Я выцепил взглядом ближнюю широкую льдину с пологим краем и выволок себя на нее по локоть, потом по грудь, по пояс, сдирая с кромки пласты намерзшей каши. Ноги вытащил уже почти чужими.

Развалился на спине.

Поле нашего боя лежало вокруг, докуда хватало глаз, хотя сам бой и происходил под водой. Разлом дымился паром на сотни шагов, глыбы в нем еще толкались, скрипели и оседали.

Я лежал, дышал рвано, мелко и слушал собственное сердце. Оно билось часто и тонко. Столп внутри отзывался пустотой: где раньше стояло море Духа, теперь плескалось на самом дне.

Подо мной тем временем расползалось тепло.

Единственное тепло на всей этой льдине,