Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

И хотя я ее не видел, я будто мог ощутить эту невидимую нить, натянутую через километры и километры между маленькой девочкой в подшитой куртке и мчащейся к нам смертью.

Все складывалось. Мы почти дошли до края тайги, Стена уже стояла впереди серой громадой, и я уже прикидывал, как разложить дальше, когда от Агаты ударило паникой.

Не тревогой. Паникой, чистой, острой, от которой у меня самого дернулось под ложечкой.

Вирр перевел рвано, кусками, торопясь. Она звала одного. Только одного, сфокусировав зов на нем, и никто другой ее не слышал, она была уверена, она держала это узко.

Но зов перехватили. Не тот Старший, которого она вела. Другой. Тот, что оказался ближе и жаднее, тот, кого она даже не думала звать. И он был не старшего Камня.

Он был высшего.

Сердце у меня ухнуло куда-то вниз и застряло там холодным комком.

Мгновение я стоял и надеялся, что перевод вышел кривой, что Агата в панике спутала. Но она была уверена и явно не ошибалась. От нее шел ужас такой плотности, какого я не ощущал еще ни от одного живого существа, и этот ужас не оставлял места сомнению. Не старший. Высший.

Высший Камень.

Я стоял у края тайги с мертвецом на плече и чувствовал, как холодеет спина. Я знал, что это такое. Знал по шкале, знал по рассказам.

Высший Камень это порог Демона. Последняя ступень, за которой Зверь перестает быть просто зверем и делается чем-то вроде того, чем была черепаха, разумом, силой, явлением, стихийным бедствием.

По мощи это была Эфирная Сфера шести Кругов или около того. Черепаха была заметно сильнее, но для меня что Высший Зверь, что Демон, сейчас были одинаково непобедимы. Мне нечего было даже теоретически ему противопоставить.

И эта тварь сейчас шла на зов Агаты. К моей Стене. К постам, где стоят третьи, четвертые, пятые Круги с духовыми пушками, рассчитанными в лучшем случае на старшего.

На Стене высший Камень означал только одно. Черную тревогу. Не красную, при которой сбегаются к пушкам и кладут гостя залпами. Черную. Высший уровень, полную мобилизацию, все на гребень, все резервы, все кто есть в Улье.

И такое черная тревога негласно означает: ты выходишь на бой, понимая, что можешь не вернуться. Против высшего Камня могут погибнуть десятки и сотни, прежде чем удастся его прикончить.

И привел его сюда я.

Не Агата. Она сделала ровно то, о чем я попросил, испугалась, но сделала, и сделала чисто. Перехват был не ее виной и не ее промахом, высший сам влез в чужой зов.

Но зов-то был моей инициативой. Убитый мной Смалов, желание спрятать концы мое, вся эта затея от первого шага до последнего моя.

Можно было сколько угодно повторять себе, что я действовал по обстоятельствам. Что не хотел ничего такого. Что просто заметал следы после дела, которое и само делал не от хорошей жизни, а по необходимости.

Все это было верно, и все это ничего не стоило. Обстоятельства я создал сам, шаг за шагом, своей рукой, начиная с того подмигивания в дверях, за которое зацепился. А теперь тварь шла к Стене.

Мне ее и уводить прочь.

Я прогнал варианты быстро, за считаные удары сердца. Высший дойдет до Стены. Дальше развилка.

Либо гарнизон встретит тварь как есть, и тогда я увижу, как одна эта тварь рвет посты один за другим, прежде чем ее задавят числом, если вообще задавят.

Либо в дело придется вступить агентам Орлов. Тем самым скрытым Сферам, что сидят в Улье под видом пятых и шестых Кругов, невидимые, неузнанные, приберегаемые для декабря.

Они смогут свалить высшего Зверя. Но, вступив в бой в полную силу, они себя раскроют перед всей крепостью, перед агентами Кости, которые тут же донесут наверх. И тогда декабрьской операции, которую полтора года готовили, придется свернуть. А это будет означать конец шансов на спасение Фаи.

Ни первого, ни второго я допустить не мог. Первого по совести, потому что эти сотни людей выходили на Стену не за тем, чтобы прикрывать мои косяки. Второго по долгу, потому что в декабрьской операции должны были решиться судьбы не только Фаи, не только многих других пленников, но и всех тех, кого Черная Кость еще может похитить в будущем. Между жизнями, что будут отданы сегодня, и жизнями, что будут отданы завтра, я не имел права выбирать…

А третий выход был один, и я знал его еще прежде, чем додумал первые два до конца.

Увести. Оттащить тварь от Стены, в тайгу, в никуда, туда, где нет ни постов, ни людей, ни одной живой души, кроме меня.

Это было почти верное самоубийство, и я понимал это так же ясно, как то, что дважды два четыре. Сразу он меня не достанет, фора у меня будет. Но фора кончится.

Рано или поздно высший меня нагонит, а когда нагонит, если все кончится не в несколько мгновений, бегство превратится в смертельные кошки-мышки, где любая ошибка будет означать гибель. Я это знал и все равно уже решил.

Страх был. Он сидел во мне холодным комом под сердцем и говорил тихим, очень разумным голосом. Что можно ведь и не лезть. Что это случайность, стечение обстоятельств.

Что если сейчас развернуться и уйти вглубь тайги прочь от Стены, или даже поспешить к Стене и вступить в бой с монстром, никто никогда не узнает, чей это был зов, и совесть можно будет как-нибудь уговорить. Голос был убедительный, но я давным-давно научился давить такие вкрадчивые увещевания.

— Агата, — сказал я, и голос вышел чужой, спокойный. — Перенеси зов. С меня… то есть на меня. Пусть высший идет не на тебя, а на меня. Сделай так, чтобы он гнался за мной.

От нее пришло смятение. Она не знала, как это делается, она никогда такого не пробовала, зов был ее нутром, а не приемом, которому можно научить.

— Мне все равно, знаешь ты или нет, — сказал я, и голос не дрогнул, я сам удивился, до чего ровно он вышел. — Ты должна. Просто сделай. Изо всех сил, Агата. Прямо сейчас.

Она испугалась высшего много сильнее, чем моей странной просьбы, и в этом была моя удача. Согласилась сразу, без спора, лишь бы отвести тварь от себя.

Я стоял и ждал, считая про себя удары сердца. Потом, примерно через минуту, от нее пришло одно короткое слово-ощущение, трудное, вымученное, которое Вирр перевел мне единственным словом.