Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

Если Смалова найдут растерзанным на его посту, гарнизон вздохнет, помянет и спишет на войну, которая идет здесь всегда. Никто не станет разбирать по косточкам, отчего погиб офицер, вышедший против твари.

Но тварь нужна была правильная. Мелкого Зверя офицер его опыта снял бы из пушки не глядя. Нужен был старший Камень. Тот, против кого один человек на посту — это гарантированная смерть.

Приманить к посту Смалова старшего Зверя. Скормить ему тело. И проблема тела решится сама. Другого выхода, чтобы совсем без хвостов, я не видел. Но этот выход упирался в момент, сможет ли Агата сделать то, о чем я собирался ее попросить.

Глава 10

— Агата, — позвал я. Она подняла на меня глаза. — Мне нужно тебя спросить. С тех пор как ты проснулась, к Стене зачастили старшие Звери. Раньше их было два-три за год, а тут четыре за один месяц. Мелкие лезут как лезли, а вот старшие вдруг пошли валом. Ты знаешь почему?

Она не ответила сразу, так как Вирру нужно было еще и перевести ей мой вопрос, но спустя некоторое время на ее лице появилось задумчивое выражение, говорившее о том, что в ее голове идет мыслительный процесс.

Она задумалась надолго. Я видел, как идет в ней это думанье, по тому, как остановился и ушел куда-то в себя взгляд. Она копалась в чем-то, чему сама, похоже, не находила и не искала объяснения, и копала честно, потому что я попросил.

Потом через связь пришли образы и ощущения, которые Вирр переложил для меня во что-то, что я мог понять.

Она не знала ответа на мой вопрос, не знала причины, по которой Старшие зачастили. Но она чувствовала их.

Каждого, кто подходил к Стене за эти недели, она ощутила загодя, издалека, и ощутила как родню. Не так, как Вирра. Вирр был другим, Вирр был близким, единственным по-настоящему близким существом на свете, тем, кого она приняла и кто принял ее.

А те, у Стены, были родней иного рода. Дальней, чужой, незнакомой, хотя все же одной с ней крови, из той же породы, что и она сама. И от этого родства ей делалось не тепло, а страшно, до дрожи, до желания забиться под лед обратно.

Стоило ей ощутить приближение такого родича, и она вся сжималась в комок, гасила себя вся, до последней искры, пряталась внутри собственной шкуры, будто ее и не было вовсе, будто на этом месте пустой снег.

Потому что пуще всего на свете она боялась, что такой родич ее почует. Поймет, кто она и что она. Как он на это ответит, что сделает, узнав, она не знала и знать не хотела, и от одной этой мысли ей делалось невыносимо.

— То есть они идут на тебя, — сказал я медленно, складывая вслух. — Чуют твою ауру откуда-то издалека, за сотни километров, и поворачивают сюда. А ты, как только чуешь их в ответ, гасишь себя до нуля. И они тебя теряют. Вот только что был след, ясный, зовущий, и вдруг ничего, пустота. А Зверь уже разогнался, уже пришел на этот след почти к самой Стене. И тут добыча пропадает у него из-под носа, а впереди вместо нее люди, посты, огни. Наверное, поэтому они и бьют по Стене. То ли от злости, что добыча ушла, то ли просто берут следующее, что подвернулось живого. Так, наверное. Похоже на правду.

Она не подтвердила и не возразила.

— Тогда вот что мне нужно, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты сделала наоборот. Не спряталась, а раскрылась. Позвала. Приманила одного старшего сюда, к нужному мне месту у Стены.

То, что пришло от нее в ответ, было чистым, ничем не разбавленным страхом.

Позвать значило самой, по своей воле, потянуть к себе того, от кого она только и делала, что таилась. Я просил ее сделать ровно противоположное тому, что держало ее живой. Это было не просто опасно, это шло против самого ее нутра, против того слепого инстинкта, что велел ей прятаться при первом же дальнем дыхании родича.

Она подобралась вся, будто стала меньше, и по связи от нее пошло толчками, без слов:

«Нельзя! Нельзя! Нельзя!»

Каждый толчок бил в меня ее ужасом, звериным, поднятым из-подо льда. Страшно. Безрассудно.

— Я знаю, что страшно, — сказал я, присев перед ней на корточки. — И знаю, что прошу тебя пойти против самой себя. Мне очень жаль, что приходится. Но мне это нужно, Агата. По-настоящему нужно, иначе никак. Если ты не позовешь, все, что мы сегодня сделали, пойдет прахом. Я прошу тебя. Позови, доведи до места, а потом сразу прячься. Дальше я все сделаю сам.

Вирр, все это время лежавший молча, поднялся, подошел к ней и опустил свою огромную голову рядом с ее. Он ничего не передал мне, это было не для меня, это шло между ними двоими, по их собственной связи. Что он ей сказал, я не знал. Может, что будет рядом. Может, что бояться можно, а делать все равно надо.

Агата понемногу расправилась. Спина распрямилась, и через долгую, очень долгую паузу от нее пришло согласие. Короткое, неохотное. Она боялась и соглашалась одновременно, и для нее, Зверя, это было настоящим подвигом, если задуматься — пойти против инстинкта.

Тело Смалова я закинул на плечо, и мы двинулись. Идти надо было к тому участку тайги под Стеной, что лежал напротив поста самого Смалова.

Мы шли краем леса, потом торосами. Я нес мертвого офицера, Вирр стелился рядом черной тенью, а Агата, семенившая с другого бока, вся ушла в себя, в ту работу, что творилась в ней и которой я не видел.

Должно быть, она искала. Раскрывалась понемногу, шарила своей аурой в сером пространстве вокруг, звала. На середине пути от нее пришло подтверждение.

Есть. Нашла и позвала. Один старший, был далеко, но услышал и повернул. Идет. И следом, вдогонку первому ощущению, второе, уточняющее: быстрый. Слишком быстрый для того, кто идет по земле. Летающий, значит.

— Умница, — сказал я ей искренне. — Летающий это даже хорошо. У летающих броня обычно дрянь, много не унесешь по воздуху. Он успеет «сожрать» Смалова, а потом пушки его достанут. Ты только доведи его до поста, а дальше не твоя забота.

Она кивнула, снова слишком по-человечески, чтобы это было совпадением. В ее прошлом она явно была куда более осведомлена о человеческом обществе, чем я мог