Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

И моя сестра сейчас была там. В эту самую минуту. Ее увезли туда люди вот этого молчащего офицера, возможно, и он сам косвенно приложил руку.

Подумал о Якове, умершем на руках у Кати под куполом стадиона, посреди праздника, который должен был стать нашим триумфом. О тридцати с лишним студентах на тех трибунах, которых хоронили потом всеми тринадцатью академиями. О Яне, которому я сам прижигал обрубок руки, чтобы он не истек кровью. О Хвостикове, чью высушенную голову мне показали, будто охотничий трофей.

Обо всех, кого положила эта организация за годы, и о тех, кого она убила в последние месяцы, планомерно переходя от теракта к теракту. И о том, что человек, лежащий передо мной на снегу, мог бы рассказать, если найти способ его разговорить.

Весы, на которых с одной стороны лежала его боль, а с другой — все это, не просто качнулись, они рухнули на одну из сторон. И решиться стало намного проще.

Мне даже не понравилось, насколько проще. Но я отодвинул и это, тоже на потом.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему. Кто ты, и что Кость делает в Улье?

Смалов отвернулся.

Я взял его связанную руку и стал разжимать кулак. Он сопротивлялся, сжимал пальцы до хруста, вкладывал в это остатки сил, но против моей ладони его пальцы были прутиками. Я развел их один за другим и прижал раскрытую кисть к мерзлому насту, придавив запястье коленом.

Потом собрал в кончике собственного пальца пламя. Узкую злую точку жара, зажатую в самые тесные границы, какие я умел ей задать.

Горн и тигель. Самая точная техника для контроля пламени.

Точку я задержал у самого его мизинца, дав почувствовать подступающий жар кожей, и в этот последний миг мне еще хотелось, чтобы он заговорил и все это не понадобилось.

Он не заговорил, а закричал раньше, чем я коснулся — от одного подступившего жара. Дернулся всем телом, попытался отдернуть руку, но рука была прижата, а тело связано.

Первый палец забрал у него все заготовленное молчание разом. Не буду про запах. Скажу только, что он ни на что не был похож и останется со мной надолго.

Первого пальца хватило, чтобы Смалов начал проклинать меня всеми словами, какие есть в казарменном языке — длинно, взахлеб, мешая проклятия с угрозами и неизвестными именами.

Я слушал вполуха. Имена запоминал, остальное пропускал мимо. Работал узкой точкой жара, ведя ее по мясу, держа в тесных границах.

Второй палец, третий. Проклятия сделались короче, потом перестали складываться в слова, потом остался только ровный, на одной ноте крик.

Мои руки были тверды. Огонь шел, куда я его вел, и ни на волос в сторону, работа была чистой. А вот внутри все ходило ходуном. Я сглатывал вязкую слюну, набегавшую то и дело, дышал через раз, и между пальцами делал паузу — короткую, только чтобы он успел набрать воздуха для нового крика.

Паузы были не ради жалости. Ради того, чтобы он не свалился в беспамятство слишком рано и не унес туда, за грань сознания, все, что я собирался из него достать.

Я говорил себе, что он агент. Что он похитил Фаю. Что его пальцы — это ничто против того, что его хозяева делают с людьми в северной лаборатории прямо сейчас.

Все это было правдой, и все это плохо помогало. Крик человека, которого жгут, которого жег я сам, добирался куда-то в самое нутро, и там его уже ничем нельзя было заглушить.

Когда на левой руке не осталось целых пальцев, я перешел на правую. Потом на ногу. Стянул с него сапог, размотал заскорузлую портянку. Он понял, что будет, и завыл заранее.

На третьем пальце ноги он сломался.

— Хватит, — выдавил между криками. — Хватит, я скажу… все скажу, хватит…

Я не остановился.

Он мог сказать сейчас что угодно. Сломленный человек говорит первое, что, по его расчету, заставит боль прекратиться, к тому же кто знает, сломан ли он действительно, или просто притворяется.

Мне нужно было не «скажу». Мне нужно было довести его до состояния, где он не помнит уже ни про какой расчет, где нет ни хозяев, ни присяги, ни выдержки, а есть только желание, чтобы это кончилось.

Я закончил с пальцами. Он выл и захлебывался, обещал, торговался. А я, стараясь не думать лишний раз о том, что делаю, снова переключился на руки и повел узкой полосой огня по внешней стороне предплечья, там, где кожа тонкая, оставляя за собой черную обугленную дорожку.

Потом по второму предплечью. Потом по голеням. Я не спешил и не рвал: вел эти дорожки ровно, как по линейке, и это было даже страшнее отдельных пальцев, потому что во мне не осталось ни гнева, ни горячки — одна методичная работа.

Он снова начал проклинать, хрипло, без сил, потом проклятия сорвались в мольбы. Умолял, обещал рассказать все, назвать всех, отвести куда угодно, клялся своей матерью и чем-то еще, лишь бы я перестал.

Я вел черную дорожку и молчал. Внутри меня трясло, руки холодели, к горлу подкатывало, и мне стоило труда не отводить взгляд от собственной работы.

Но лицо я держал, потому что стоило ему увидеть на нем хоть тень слабины, и он понял бы, что меня можно дожать до остановки, и тогда все это было бы зря.

— Убей, — заскулил он в какой-то момент, уже без всяких торгов. — Убей меня, слышишь? Убей, я больше не могу, убей…

Только тогда я убрал огонь.

Не из милосердия. Потому что теперь ему действительно нужно, чтобы это кончилось, и за это он отдаст все, что в нем есть. Раньше «убей» верить ему было нельзя. С «убей» можно начинать.

Стало тихо. Он всхлипывал и мелко дрожал всем телом, и над обугленными дорожками на его руках и ногах курился редкий дымок. Снег вокруг нас подтаял и почернел большим неровным пятном.

Я выпрямился, разжал и снова сжал кулаки. Пальцы слушались плохо, деревянно, будто это их только что держали в огне. Постоял так, приводя дыхание в порядок, глядя в сторону, на серые торосы. На что угодно, кроме того, что лежало у моих ног. Потом снова присел рядом с ним на корточки — близко, чтобы он видел мое лицо и слышал каждое слово.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал, когда его дыхание