Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

Но я брал другим. Мне было что рассказать, и мне доставало уверенности в себе, а Евгения в нужных местах поднимала брови, переспрашивала и смеялась. И следом за ней оттаивал и смеялся весь стол.

Морозов еще два раза пробовал войти в разговор: один раз со сводкой о снабжении, второй — с чем-то про планы работ. Оба раза старший чиновник кивал ему вежливо, а сам поворачивался обратно ко мне.

Когда подали чай и вечер стал сворачиваться, чиновники начали прощаться. Старший подошел первым, пожал мне руку сухой холодной ладонью и сказал, что завтра хотел бы посмотреть склады с тем же провожатым, если служба позволит.

Плотный долго тряс мою руку. Молодой с папкой сказал «благодарю за вечер» куда-то мне в ключицу и покраснел. К Морозову подошел из всех один длинный в очках, и то, кажется, просто по какому-то вопросу, а не попрощаться или поблагодарить.

Евгения уходила последней. У дверей она обернулась, нашла меня глазами и махнула ручкой, прощаясь. Телохранитель вышел за ней, бесшумный как всегда, и тарелка его, я отметил, простояла весь вечер нетронутой.

Офицеры потянулись следом, гремя лавками. Я допил чай, поставил стакан и тоже пошел к выходу, но уже в дверях меня догнал голос:

— Пламенев. Задержитесь.

Морозов стоял у своего конца стола — один в опустевшей столовой, среди парадной посуды и догорающих светильников. Я посмотрел на него, понял, что этот разговор был неизбежен с самого утра, и закрыл дверь изнутри.

Вернулся к столу, но не к прежнему месту и не к его концу, а к дальнему, и сел ровно напротив него. Между нами легла вся длина парадного полотна, уставленного посудой.

Морозов смотрел на меня, стоя за своим местом, руки его лежали на спинке стула, и пальцы вжимались в дерево так, что оно поскрипывало.

— Что это было, Пламенев? — спросил он, больше не выравнивая голос.

— Вечер, — сказал я. — По-моему, удачный. Гости довольны.

— Не паясничайте. — Он обошел стул и медленно двинулся вдоль стола. — Вы весь день влезали поперек. Вы сорвали мне прием, перекроили рассадку, вы… — он остановился, набирая воздух, — вы вели себя так, будто это ваша крепость.

Вот он и сказал это сам. Я мог бы юлить, тянуть, изображать недоумение. Но вместо этого я посмотрел ему в глаза и ответил ровно то, что должен был для продолжения этого спектакля. Разговор шел без свидетелей, наедине, и пришить мне что-то вроде оскорбления старшего было нельзя — мы оба это понимали.

— Помните, что вы сказали мне в своем кабинете в один из моих первых дней здесь? — спросил я. — «Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. Посмотрим, что вы скажете через год». Года не прошло, господин комендант. Прошел месяц с небольшим. Хотите послушать, что я скажу?

— Я хочу услышать объяснение, — сказал он. — И советую вам подбирать слова. Я могу подать рапорт о вашем поведении.

— О каком? — спросил я. — О том, что гостья комиссии сама выбрала себе провожатого? Что чиновникам понравились мои рассказы? Подавайте, я почитаю с удовольствием. А пока что думаю, что вы засиделись, господин комендант. Вы хороший служака, я это признаю. Но вы держите это место столько лет, что оно стало вашей привычкой, а привычка на Стене со временем начинает стоить жизней. Крепости нужен тот, кто моложе, сильнее и у кого все впереди. Я прямо сейчас смотрю на такого человека в отражении вашей парадной посуды.

Секунду было очень тихо. А потом на меня опустился его Дух.

Он отпустил то, что держал в себе весь вечер, и воздух в столовой отвердел. Давление легло мне на плечи и грудь, на столешницу, и посуда тонко зазвенела по всему полотну, а ближний светильник мигнул. Дух Шестого Круга, зрелый, плотный, накопленный десятилетиями службы.

Я остался сидеть.

Давление было мощное, тяжелое, оно пробовало меня согнуть, придавить, смять. Но мой собственный Дух был глубже и объемнее его Духа, так что навредить мне он не мог. А отвечать давлением на давление мне попросту не требовалось в контексте.

Я сидел, положив руки на стол, дышал ровно и смотрел на Морозова. Он держал долго. Дольше, чем я ожидал. Потом давление дрогнуло и сошло: воздух отпустило, и светильник выправился.

— Видите, что получается? — сказал я в наступившей тишине. — Слова у вас кончились быстро, и вы взялись за силу. Это и есть ответ, господин комендант, вы сами его только что дали. Снимитесь с должности. По собственному решению, с почетом, с выслугой. Передайте крепость и уезжайте в свою столицу, вы этого хотите давно. Я приму Улей и буду держать его так, что вам за него краснеть не придется.

— Вон, — сказал Морозов.

Сказал он это тихо, почти спокойно. Я встал, задвинул стул и пошел к дверям. У порога обернулся и сказал:

— Доброй ночи, господин бывший комендант.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 8

Наташа не спала.

Она сидела на кровати с ногами, закутавшись в одеяло, и на тумбе горела малая лампа, прикрученная до теплого полусвета. Ждала. Я закрыл дверь, стянул сапоги и сел рядом.

— Прости меня за сегодня, — сказал я. — За коридор. Я целый день таскал ее под руку у всех на глазах, а тебе досталось выйти на нас со смены. Прости.

Она молчала, глядя на меня из своего одеяла, и ее глаза в полусвете были совсем темными.

— Знаешь, что я делала весь вчерашний вечер, перед их приездом? — сказала наконец. — Сидела тут и репетировала, как скажу тебе, что все понимаю, что это работа и что ревновать тут глупо. Целую речь собрала — хорошую, убедительную.

— И где она?

— А ты ее сломал. — Она выпуталась из одеяла одним движением. — Еще днем. Когда остановился посреди своей большой игры и сказал этим людям, кто я для тебя. Тебе не за что извиняться. Вот вообще не за что.

И она поцеловала меня первой. А потом я поцеловал ее. А потом она меня…

Лампу на тумбе погасил кто-то из нас двоих — я так и не понял кто.

* * *

Потом мы лежали в темноте, ее голова была у меня на плече, а палец медленно ходил туда и обратно по старому рубцу на моем предплечье от едва не отрубленных топором Большого рук.

— Расскажи про банкет, — попросила она.

— Если коротко, я забрал