Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

— А вы стукались? — тут же спросила Евгения.

— Очень много раз, — кивнул я. — Потолки тут планировали явно не под мой рост.

Она засмеялась, и даже старший чиновник шевельнул углом рта. Морозов, шедший за чиновниками, смотрел мне в затылок, и я чувствовал этот взгляд буквально кожей.

Вдруг Евгения подошла и быстрым движением обхватила мою руку своей, так что мне оставалось лишь согнуть локоть. Сделала она это просто, на ходу и пошла рядом, со второго шага попав в мой ритм, хотя ей приходилось делать буквально два шага на один мой.

Я позволил, разумеется. Во-первых, вырываться от дочери Аркадия на глазах у комиссии было бы глупостью редкой пробы. А во-вторых, я шел под руку с гостьей мимо офицеров и посыльных, и каждый встречный это видел. К вечеру об этом будет знать весь Улей. С точки зрения продвижения моего статуса это было идеально.

Мы шли через жилое ядро, и я рассказывал. Про спальные ярусы и печные стояки в стенах. Про столовые, где кормят в три смены и где дежурная ругань у раздачи считается признаком здоровья гарнизона. Про лазарет, мимо которого мы прошли и в дверях которого пожилой лекарь вытянулся так, что у него все тело хрустнуло.

Рассказывал, по сути, то же, что месяц с небольшим назад рассказывали мне самому. Только теперь это выходило иначе, потому что за месяц успел обвыкнуться и, хотя на самом деле еще многого об этом месте не знал, вполне мог вложить в слова соответствущие эмоции.

Я знал, где что лежит и кто где спит. Знал, почему четвертый коридор зовут горелым и в какую смену лучше приходить за кипятком. Такие вещи не выучишь к приезду комиссии, они либо есть, либо нет. Старший чиновник начал кивать в такт моим ответам, а плотный переспрашивал и записывал. Гости, похоже, чувствовали, что я говорил искренне.

— Скажите, — плотный чиновник догнал нас и пошел сбоку, — а довольствие? Нормы северные, я так понимаю, полуторные, а подвоз раз в неделю. Как с хранением?

— Покажу на складах, — ответил я. — Своими глазами увидите, это лучше моих пересказов. Скажу одно: голодным у нас не сидит никто, а вот жалобы есть и всегда одни и те же. На однообразие. Мне удается ловить на вылазках дичь, но того, что я могу принести, на весь Улей не всегда хватает.

— Вы сами охотитесь⁈ — снова очень натурально восхитилась Евгения. — На территории Зверей?

— С разрешения господина коменданта, разумеется.

Морозов за спиной молчал.

Мы прошли из жилого ядра наружу, в холодные слои, и с каждым поворотом коридора воздух словно твердел. Иней тут лежал на скобах и на дверных петлях, дыхание вставало паром. Кладовщик, дед с руками грузчика, откатил перед нами ворота продовольственного склада.

Он уходил вглубь рядами: мороженые туши висели на крючьях в три яруса высоты, мешки и бочки стояли штабелями по разметке, и на каждом штабеле висела дощечка с мелом.

Плотный чиновник пошел вдоль рядов, тыкал в дощечки, сверялся с чем-то в своей памяти и, кажется, был по-настоящему счастлив. У дальней стены он остановился перед тушей, косматой, мне по плечо в холке, занимавшей отдельный ряд крючьев, и долго смотрел на нее снизу вверх.

— Это же сколько в нем? — спросил он.

— Шестьсот килограммов мяса, а то и поболее, — сказал кладовщик чуть мечтательно. — Господин Пламенев его вчера принес. Надо слить кровь, потом отдадим на кухню и будет, надеюсь, мясное рагу.

Плотный обернулся ко мне с таким лицом, что стало ясно: в его отчете эта туша займет отдельный абзац. Евгения, обнимая мой локоть, тихо, довольно засмеялась.

Потом был пассажирский лифт, тесный после грузовой клети, и гребень.

Гребень встретил нас светом и ветром. После низких сводов небо ударило по глазам — огромное, серое, распахнутое во все стороны разом. Стена уходила вправо и влево до самого края зрения и там тонула в дымке. По этой исполинской спине бежали две нитки рельсов.

Чиновники сгрудились, пряча лица. А вокруг Евгении воздух даже не дрогнул. Купол ее телохранителя держал ветер в полушаге от нее, и она стояла посреди этого мороза, как посреди летнего двора, и смотрела во все глаза.

Я подвел их к внутренней кромке, откуда открывался Улей с высоты. Снабженческая площадка внизу казалась спичечным коробком, поезд на ней — тонкой темной ниткой. Семьсот метров высоты складывали землю в карту, и по этой карте было видно то, чего с земли увидеть нельзя.

Мы перешли на другую сторону.

— Территория Зверей, — я показал на север, за кромку, — а это, — повел рукой вдоль гребня, — наш пост. Двести с лишним километров Стены, посты в прямой видимости друг от друга, между ними вагонетки.

— Я хочу прокатиться на такой, — сказала она немедленно. — Господа, вы как хотите, а я хочу.

— На платформе держатся Духом, — сказал я. — Думаю, ваш телохранитель будет не против помочь вам с этим. Доедем до ближнего поста, и вы увидите службу, ради которой все это построено.

Поехали в итоге все. Вагонетка неслась вперед, ветер давил в лицо плотной стеной, и Евгения от восторга закричала в голос, не стесняясь, и крик этот уносило назад, к Улью. Молодой чиновник вцепился в поручень обеими руками вместе с папкой и выглядел предельно комично. Телохранитель стоял за плечом Евгении так же ровно, как стоял на площадке, и по его лицу нельзя было сказать, движемся мы или нет.

На посту я показал им пушку. Длинный духовный ствол на поворотной раме, простую механику наводки. Дежурные Четвертые Круги, обмершие при виде процессии, доложили мне как старшему, и я принял доклад как старший, а Морозов снова смолчал. Я дал Евгении заглянуть в смотровую щель, и она долго, серьезно, уже без восторгов смотрела на серую равнину, уходящую в дымку.

— И оттуда приходят Звери… — вздохнула она.

Обратно ехали медленнее. Чиновники, освоившись, начали задавать вопросы, и вопросы эти чем дальше, тем чаще летели мимо Морозова. Про сроки службы отвечал я. Про зимние смены — я. Про то, отчего на постах Пятые Круги стоят в одиночку, тоже я. Хотя тут Морозов шагнул было вперед, но Евгения успела раньше, повернувшись всем корпусом ко мне, и коменданту оставалось только закрыть рот.

План реализовывался как надо. Жаль, что вкус у этого всего был дрянной.

Пока спускались обратно в Улей, Евгения встала у поручня клети, лицом к ветру, которого для нее не существовало, и