Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

в остальном просто будьте собой. Евгения, если верить моей информации, не снобка и не высокомерная принцесса. Говорят, она из тех, кто первым делом ломает этикет и смотрит, что человек будет делать без него. Если так, вам же проще, вы без этикета выросли.

— Понятно. А о нашей операции она знает?

Он отлепился от рамы, прошелся по площадке, снова глянул вниз, на тайгу, в смотровую щель.

— Правильный вопрос. Конечно, — кивнул он, развернувшись. — Она все-таки один из главных государственных тактиков. Но чиновники, что с ней едут, если что, не в курсе, так что не сболтните лишнего.

— Понял вас.

— Ну и славно. — Он поднял воротник шинели. — Пойду дальше по постам, для порядка.

Вагонетка как раз подъезжала, и он, махнув мне на прощанье, заскочил на нее и унесся прочь.

Заход через Евгению Кавелину был куда сильнее захода через Мишу, тут спорить было не с чем. Но Мишу-то я знал. А вот эта Евгения… Норов меня, конечно, подуспокоил, но это все-таки была дочь главы рода. С такими людьми никогда не бывает просто.

Вечером я пересказал разговор Наташе, ничего не пряча. Она выслушала, села на кровати, обхватив колени, и думала долго.

— Значит, будешь обхаживать столичную гостью, — сказала она наконец.

Без укола сказала, спокойно, но я слишком хорошо ее знал, чтобы принять это спокойствие за легкость.

— Буду, — ответил. — Если она и вправду приехала подыграть, лучшей карты мне никто не сдаст. Но ты же понимаешь, зачем это все.

— Понимаю. — Она потерла глаза ладонью. — Я все понимаю, Саш. Иди уже спать.

Разговор на этом кончился, но осадок от него остался у обоих.

А поезд уже шел сюда, и поделать с этим я не мог ничего. Оставалось встретить его так, чтобы из всех людей этой крепости выгоду с визита снял именно я.

Три дня Улей скреб сам себя.

Морозов не объявлял ничего сверх обычного, но наряды на уборку выросли вдвое, и крепость это приняла без слов. В жилом ядре мыли своды, до которых годами не доставали. У клетей скалывали старую, слоистую наледь, вросшую в камень. Со снабженческой площадки вывозили и растаскивали по навесам все, что месяцами лежало просто так, и площадка на глазах становилась похожа на витрину.

Даже караульные у вышек сменили заслуженные тулупы на что-то более строевое. Мои в этой суете действовали наравне со всеми, и Нина, гонявшая свою треть коридоров, к вечеру третьего дня охрипла.

Под комиссию освободили гостевые комнаты рядом со штабом — лучший угол теплого ядра, где своды повыше и печные стояки идут прямо в стенах. Туда таскали постели, лампы, столы под бумаги, а в офицерской столовой второй день гремели чем-то тяжелым. Рябов, встреченный мной в коридоре с ворохом списков, только закатил глаза.

— Вот так живешь, служишь, — сказал он, — а потом узнаешь, что у нас, оказывается, есть парадная посуда.

Офицерам назначили смотр формы. Морозов провел его сам, прошел вдоль строя молча и приказал двоим перешиваться. Готовился он всерьез, и я его понимал. Столица ехала смотреть на подведомственное ему хозяйство, а такое в его жизни случалось, надо думать, нечасто.

И вот, наконец, утром четвертого дня пришел поезд с Кавелиными. И Кавелиной.

Глава 6

Встречающих спустили на площадку загодя, грузовой клетью. Морозов, начальник штаба, старшие офицеры, Рябов со списками, дежурная полусотня вдоль пути. И я.

По букве старшинства глава клана моего веса стоял вровень с главой уездного рода, так что место в принимающем составе полагалось мне само собой. Морозов его и дал.

В дальнем конце шеренги, у самых складов, откуда до почетных гостей было шагов сорок. Я встал, куда указали. Сорок шагов меня устраивали.

Утро было по здешним меркам мягкое, без ветра. Над водокачкой стоял пар. Стена уходила вверх и терялась, и с ее подножия казалось, что неба над половиной мира нет вовсе, а есть только камень. Мы с полчаса стояли в ожидании, и дыхание полусотни людей висело над строем сплошным облаком.

О подходе поезда первой сообщила вышка. Часовой прокричал вниз, по площадке прошло движение, шеренги подобрались. Потом я и сам услышал дальний ровный гул по рельсам и увидел в проем раскрывающихся ворот, как он идет через равнину с белым шлейфом снежной пыли.

Офицерского мундира мне не полагалось, так как офицером я не был, и на смотр формы Морозов меня, понятно, не звал, так что я надел лучшее из своего. Темная форма с клеймом клана на груди, секирой в языках пламени. Пусть смотрят. В этой шеренге я представлял не гарнизон Улья.

Поезд вполз в ворота, сделал круг вдоль стены и встал. Он не был похож на снабженческие составы. Те шли слепыми, глухими коробами, а у этого были широкие окна с занавесками, и вагон стоял на рессорах высоко и мягко. По всей его крыше тянулись приземистые установки, и от них даже сейчас, на стоянке, шел ровный фон Духа. Гостей везли серьезных.

Первой сошла охрана, восемь человек. Команды им никто не подавал, но они привычно разошлись вдоль вагона сами, каждый на свое место: двое сразу развернулись лицом к складам, один поднял голову и долго рассматривал вышки.

Старший из них, широкий, с перебитым носом, подошел к коменданту, коротко о чем-то переговорил и вернулся к вагону. Работали они буднично и очень чисто, и по одной этой манере было понятно, что опыт их исчисляется долгими годами.

Я неторопливо прошелся по ним духовным зрением, как разглядывают строй. Плотные Пятые Круги, двое Шестых.

И у одного из этих Шестых, невысокого, немолодого, с простым лицом сельского старосты, под гладким Кругом лежала толща. Темная вода подо льдом, глубина, которую я не мог измерить — только почувствовать. Такую я видел у Норова и других замаскированных агентов Орлов и, что она означает, знал. Скрытая Сфера.

Значит, вот что род Кавелиных считал охраной, соответствующей случаю. Я снял с него зрение раньше, чем он мог бы что-то ощутить, и стал смотреть просто глазами.

За охраной сошли пятеро чиновников. Первым спустился старший, седой и сухой, с лицом, землистым от долгой дороги, и еще с подножки нашел глазами Морозова.

Следом молодой, с толстой папкой под мышкой, зябнущий, он сразу спрятал подбородок в ворот и так и остался стоять. Потом плотный, деловитый, который, еще не ступив за плац, уже разглядывал навесы и что-то прикидывал по ним, шевеля губами. Двое последних сошли вместе, переговариваясь вполголоса, и один из них, длинный,