Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

у Морозова стол, вечер и чиновников. Евгения подыгрывала так, что мне оставалось только не портить. Он сорвался один раз, при всех, попробовав уколоть меня, но она разобрала его довод на глазах у комиссии по косточкам и перевернула против него. А после банкета мы поговорили наедине, и там он сорвался второй раз, уже по-настоящему. Я предложил ему уйти самому.

— А он?

— Выгнал меня. Больше у него ничего не нашлось.

— И что теперь? Дальше-то как это делается? Не вызовешь же ты его на дуэль за кресло.

— По уставу, — сказал я. — Гарнизон может сместить коменданта, если за это выскажутся две трети голосов. После этой комиссии офицеры, скорее всего, уже начнут о чем-то таком шептаться. Мое дело, чтобы шепот дозрел до голосов, а Морозов после сегодня либо замкнется, либо начнет агрессировать. И то и другое мне на руку.

Наташа помолчала. Палец ее остановился.

— То есть все идет по плану, — сказала она. — Даже лучше плана. Тогда почему ты так напряжен, говоря это, Саш? Я же чувствую. Что у тебя внутри с этим всем?

Вот за это я ее и любил, среди прочего.

— Дрянь у меня внутри, — сказал честно. — Он ведь не враг, Наташ. С вероятностью в девяносто девять процентов он честный мужик, который всю жизнь служит, и единственный его грех в том, что он хочет в столицу. А я его топлю на глазах у его же гарнизона. Сегодня за столом я поймал себя на мысли выманить его к Агате. Пусть бы понюхала. Если чист, я бы пришел к нему и выложил все как есть.

— И?

— И нельзя. Сначала нужно убедиться, что ее детектор не ошибается. А для этого мне нужно стать комендантом и, скорее всего, протащить ее в Улей. До тех пор я буду делать то, что делаю.

— А потом?

— А потом, если выяснится, что нюх без осечек и что Морозов чист, я приду к нему и извинюсь. Прямо скажу за что. Не знаю, легче ли ему от этого станет, но мне точно станет.

Наташа повернула голову и поцеловала меня в плечо.

— Ты хороший человек, Саш. Не думай, что это не так.

Я поцеловал ее в лоб и прижал покрепче, и через пару минут она уже спала.

* * *

Следующие два дня комиссию по Улью водил я.

Никто этого не назначал и не оформлял. Просто утром второго дня чиновники вышли из гостевых комнат, и старший спросил дежурного, где Пламенев. С этой минуты все пошло само.

Склады, счетные книги, опросы офицеров, спуск на площадку, снова склады. Плотный чиновник за эти два дня выучил мое расписание лучше меня, а молодой с папкой перестал прятать подбородок и один раз даже пошутил — неловко, но искренне, чему сам испугался.

Морозов при этом почти не присутствовал. Он появился на опросах утром, отсидел час и, сославшись на дела форта, ушел. Больше комиссия его почти не видела — за коменданта везде отдувался начальник штаба.

Это было странно, на самом деле. Человек, который три дня назад лично гонял офицеров перешивать форму, теперь отдал мне собственную крепость, которую так готовил, и ушел в бумаги. Как будто сдался, во что мне не верилось.

Я отметил это себе, повертел так и этак, но отложил. Не воспользоваться его отсутствием я не мог, а думать про причины было пока некогда.

Уезжали они на третье утро.

На площадке у поезда старший чиновник пожал мне руку своей сухой ладонью и сказал, что состояние форта, конечно, не идеальное, но близко к тому, и что в моем Улье порядок, о котором он напишет отдельно. В МОЕМ Улье.

Я не поправил. И Евгения, обернувшись уже с подножки вагона, тоже не преминула подчеркнуть этот момент.

— Берегите ваш Улей, господин Пламенев, — сказала она на всю площадку, при чиновниках, при офицерах, при самом Морозове, стоявшем в трех шагах, — он мне понравился. Я приеду еще.

Поезд вытянулся из ворот, свисток его растаял над равниной, и я остался стоять среди провожающих, слушая, как за моей спиной офицеры вполголоса обсуждают услышанное.

Наглеть дальше было незачем, а показать уважение стоило. Тем же днем я пошел к Морозову с докладом. По форме, как положено: комиссия отбыла, замечаний по размещению и сопровождению гостей мною не получено, докладывает глава клана Пламенев.

В дверях его кабинета я столкнулся с выходящим офицером.

Он посторонился, пропуская меня, и я скользнул по нему коротким встречным взглядом. Сухое обветренное лицо, белесые от севера брови, быстрые глаза. Ничего особенного, и я бы забыл про него тут же.

Но, уже расходясь со мной в дверном проеме, он мне подмигнул.

Даже не просто подмигнул, а будто бы с издевкой. С усмешечкой в самом уголке глаз, словно знал про меня что-то смешное. Длилось это буквально мгновение, потом исчезло, он козырнул по форме и ушел по коридору, а я стоял в дверях и смотрел ему вслед.

Доклад Морозову прошел буквально никак. Он выслушал, глядя в бумаги, сказал «принято», и я вышел. И забыл про это думать уже через пять минут. А вот подмигивание из головы не шло.

Я вернулся к делам, отстоял смену, поужинал, и все это время оно сидело во мне, как заноза, которую не нащупать пальцем. Кто он вообще? Почему подмигнул? Что смешного он про меня знает?

Может, слышал про банкет и таким образом выразил одобрение? Или, наоборот, недоброжелатель Морозова радуется? Или я просто накручиваю себя, и человек моргнул от сквозняка, а издевку я дорисовал сам, потому что вторую неделю ищу врагов в каждом встречном?

Может быть. Все могло быть. Только чутье мое говорило другое ровным, нудным голосом, и заткнуть его не получалось.

Вечером я рассказал Наташе.

— Не нравится мне это, — сказала она. — Знаешь, что не нравится? Что он таким из кабинета Морозова вышел. От чего там сейчас можно веселиться, Саш?

— Вот и я не придумал.

— Если тебе кажется, что в этом что-то есть, тогда не спускай это на тормозах. Проверь. Пусть окажется, что он моргнул от сквозняка, — я только рада буду. Но проверь.

Я кивнул. Решение, которое во мне зрело с самого часа встречи, встало на место.

Звали его Артем Смалов. Узнать это оказалось делом недолгим.

После чего осталось выяснить, когда у него дежурство. У Рябова на стене штабной каморки висела расчерченная доска нарядов, и мне хватило времени зайти к нему, сверить наряды собственного клана и поводить глазами по