Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

Офицер с белесыми бровями значился вчера дежурным по штабу, оттого и выходил из кабинета коменданта. Фамилия стояла в графе. Дальше Рябов справился сам — ему хватило того, что мой взгляд задержался на строке.

— Смалов, — сказал он с интонацией человека, которому дали повод поговорить. — Вы с ним, что ли, пересеклись как-то неудачно?

— Можно и так сказать, — кивнул я.

— Горячая голова. Не удивлен, что вы с таким недовольством на его имя смотрите. Заранее скажу: в карты с ним не садитесь играть — обдерет и еще должны останетесь. Азартный до звона. Но служака, каких поискать, стоит признать. Двенадцатый год здесь, и хоть бы одно взыскание. Начальство таких любит, на них форпост держится.

— Запомню про карты, — сказал я.

Больше вопросов не задавал. Нужное у меня уже было. Пост Смалова в его боевые смены находился на западном плече и был из дальних, глухих. Ближайшая его смена выпадала через два дня, и день этот у меня как раз был свободным от службы.

Если брать его в первый час смены, у меня останется полдня форы до того, как пустой пост поднимет крепость на уши. Для того, что я задумал, хватало с запасом.

Оставалось решить, как это сделать.

Думал я, честно, очень долго. Прикидывал так и эдак, искал тихий, вежливый путь, после которого можно сделать вид, что ничего и было. Подойти поговорить и вывести на чистую воду? Проследить за ним? Донести?

К сожалению, тихого пути не существовало. Это надо было признать и исходить из этого. Значит, будет громко и быстро, и объяснюсь я, если что, потом. А для ответа мне нужен был он сам и те двое, что ждали за Стеной.

Вирра я предупредил по связи накануне, подробно. От него пришло согласие и вопрос — без слов, одной сжатой готовностью. Помогать ли с захватом. Я ответил, что возьму сам, а его дело — встретить.

Утром нужного дня очень удачно опустились густые облака, и я, глянув на них с площадки, счел это добрым знаком.

Собрался как на охоту, тем более что отчасти это она и была. Броня, секира за спину, фляга, моток ремней из сыромятной кожи в подсумок. У дежурного я отметился в журнале, как обычно: выход за Стену в свободные часы, время такое-то. Тот черкнул привычно, не поднимая головы. Ходил я так через день, и запись эта не значила уже ничего.

Ехать пришлось непривычно долго, почти двадцать пять минут. Посты проплывали один за другим, дежурные вскидывали руки, узнавая, и я кивал в ответ. Меня тут знали все, и это было плохо для скрытности, но хорошо для будничности.

Пост Смалова вынырнул из серой снежной метели. Я спрыгнул на ходу, вагонетка ушла дальше пустой, и я пошел к навесу, под которым у пушки стояла одинокая фигура.

Смалов обернулся на шаги.

— О, господин Пламенев. Какими судьбами?

Он усмехался снова, но эта усмешка была широкая, приветливая, чуть нахальная — ровно такая, какой и ожидаешь от человека его репутации. Я искал в ней ту издевку из дверного проема, искал внимательно, но нет.

Ничего похожего в нем теперь не было. Передо мной стоял обычный расположенный ко мне человек, боевой офицер на скучной смене, обрадованный живой душе.

На один длинный вдох я усомнился во всем. В подмигивании, в чутье, в себе. Вот сейчас можно было поговорить о службе, о погоде, о картах, козырнуть и уехать, и никто никогда не узнал бы, что я приезжал сюда за другим. Простой, честный выход, и все дела.

Но я вспомнил, как Наташа сказала, чтобы доверял своей интуиции. Цена ошибки в одну сторону была не такой уж и страшной: я искренне извинюсь и переживу неловкость. Цена ошибки в другую сторону означала катастрофу.

— Да вот, — сказал я, подходя, — смотрю дальние посты. Здравствуйте, Артем.

— Здравствуйте, — начал он, протягивая руку.

Я протянул руку ему навстречу. А в следующий миг взрыв бросил меня вперед через оставшиеся два шага, ладонь прошла под его протянутой рукой, я развернул его за плечо спиной к себе и взял шею в сгиб локтя, второй рукой дожав захват. Все это уложилось между двумя ударами сердца.

Боец он был хороший. Вместо возни с моим локтем сразу ударил всем, что у него было. Пламенем.

Огонь плеснул из него во все стороны разом — без формы, отчаянным веером. Рыжий, жаркий, злой, он прошел по моим наручам, по броне на груди, лизнул щеку, и наледь на стойках навеса взорвалась паром, а мерзлый настил под нами почернел и поплыл.

Но пламя было моей родной стихией, а тело — телом Практика. Так что я просто перетерпел, прижавшись лицом к его затылку, только кожу на скуле стянуло ожогом.

Он забился, вкладывая Дух в руки и ноги, пробуя достать меня локтем, каблуком, затылком. Бесполезно.

Чистый стихийник. Огня в нем было целое небольшое море, но тело под этим огнем оставалось обычным, человеческим (с поправкой на пропитку Духом), и в моем захвате он мог лишь ворочаться, как обычный человек под упавшей двухтонной балкой.

Я держал и спокойно считал про себя. На счете девять его пламя осело, на счете двенадцать руки пошли вниз, а на счете пятнадцать он обмяк весь.

Подержал его еще два счета и опустил на настил.

Дальше руки работали сами. Ремни из подсумка, запястья за спину, локти, колени, щиколотки, отдельная петля от запястий к поясу. Вязал жестко, но с умом: дышать и жить это не мешало. Потом выпрямился и оглядел пост.

Навес стоял ободранный, без наледи, с одного края тлела и дымила старая просмоленная доска. Настил прогорел пятном в три шага шириной. Пушка не пострадала.

Сойдет. Гадать, что подумает смена, пришедшая на пустой обгорелый пост, я буду потом.

Я закинул Смалова на плечо, вышел из-под навеса на внешнюю кромку и посмотрел в низкое сплошное небо облаков. И дал тягу.

Стена провалилась вниз. Снежная крошка стегнула по лицу и кончилась, серая вата облака обняла меня — глухая, мокрая, без верха и низа. Остались только тяга да собственный Дух. Я шел вертикально, считая высоту по расходу, и на исходе первого километра вата поредела, посветлела и выпустила меня.

Солнце. Повисел мгновение, привыкая. Подо мной до южного горизонта и примерно на полкилометра на север лежала белая, бугристая и невероятно мягкая на вид равнина облаков. Стены под ней будто не существовало, как и Улья, и постов — ничего. Только я, солнце