Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

и было оно моей кровью. Она выходила из спины, ног и разорванного плеча, копилась под лопатками лужей и дымилась на морозе. Печати Духа, которые я ставил под водой, держались через одну: на них попросту перестало хватать концентрации.

Прижечь. Теперь ведь можно было их прижечь.

Мысль пришла с позорным опозданием, я ведь уже минуту как вылез из воды. Вызвал пламя — оно родилось сразу, родное, такое долгожданное, и я повел его по ранам. Затрещало, запахло паленым мясом.

Но помогло лишь наполовину.

Мелкие порезы действительно схватились коркой и замолчали. Но глубокие продолжали жить своей жизнью. Над ними стоял пар, розовый от кровяной взвеси, и его тут же рвало ветром.

Плечо, разорванное клыком и добитое моим же взрывом, пламя и вовсе отказывалось брать. Борозды на пояснице и ногах, оставленные задними лапами, когда закрывать спину было уже нечем, вели себя немногим лучше: сверху корка, а в глубине остались толчки крови.

Но в конце концов огонь осел. И пришел холод.

Мокрый поддоспешник на морозе градусов под сорок быстро схватился коробом прямо на теле. Волосы смерзлись в ледяную шапку. Сапоги, полные воды, замерзли изнутри, и пальцы ног я уже скорее помнил, чем чувствовал. Ветер с моря шел сплошной, без порывов, и каждую минуту выжимал из меня столько тепла, сколько тело успевало родить за три.

Тело Практика держало многое. Но лишь когда во мне теплился Дух и тепло было из чего гнать. Теперь гнать было почти неоткуда. Дрожь началась крупная, волнами, и я знал, чем такая дрожь кончается: сначала она уйдет, потом захочется спать…

Помощи ждать неоткуда.

До Стены десятки километров. Вирр при всем желании появится нескоро. А в Улье обо мне есть строка в журнале дежурного: выход за Стену в свободные часы, время такое-то, и подпись. Я вдруг очень ясно представил себе эту строку.

Если я останусь на льдине, она так и будет последним, что я вспомню. Умер не от когтей и клыков Зверя, а банально замерзнув. Отчасти, суровая реальность севера, но это так отчаянно обидно!

Нужно было что-то сделать. И для начала нужно подумать.

Тепла нет, Духа нет, идти в мокром против ветра десятки километров я не мог — это был идиотизм. Пламя? Пламя ест Дух, а Дух вычерпан до дна. Костер? Из чего, изо льда? Я попробовал сесть — получилось с третьего раза, но толку от сидения вышло чуть: ветер стал доставать еще и грудь.

Что у меня вообще было? Я перебрал все, что имел, медленно, по пальцам, потому что мысли уже начинали вязнуть.

Есть руки и ноги. Вернее, рука. Есть секира подо льдом. Есть броня и мертвая тварь на дне. И в голове у мертвой твари есть Камень. Высший Камень, полный Духа невероятной мощи.

Я лежал и пару ударов сердца просто смотрел в серое небо.

Туда. Обратно в воду, из которой я выполз на зубах. Вниз, на дно, к трупу, в темноту, на остатках дыхания и без остатка сил. Тело на одну эту мысль ответило тошнотой. Но, как бы странно это ни было, в воде мне должно было стать потеплее. И в любом случае я бы не пережил бездействия.

Коротко и грязно выругался вслух. Голос сел до хрипа. Потом перекатился к краю льдины, продышался, как перед тем, первым нырком, и ушел вниз головой.

Вода второй раз действительно показалась почти теплой. Дурной знак, на самом деле, но я отогнал посторонние мысли и потянулся Духом ко льду неподалеку, где под нижней кромкой торчала моя секира.

Она вышла изо льда со скрежетом. Я подтянул ее телекинезом, перехватил рукоять правой, и секира повезла меня на дно.

Железо тянуло вниз охотно, так что мне оставалось лишь править. Свет разлома над головой съежился в мутное пятно, пятно — в точку.

Дальше пошла полная чернота, какой под открытым небом в природе попросту нет. В черноте остатком своего Духа светился волк. И в его голове горел Камень. Даже сквозь череп свет его стоял ясный, густой, цвета темного меда. Я правил на этот свет.

Дно встретило илом и камнями.

Метров пятьдесят глубины, прикинул я по давлению в ушах. Туша лежала на боку, огромная и смирная. Пасть приоткрыта. Выпученные глаза смотрели сквозь меня.

Череп у высшего Зверя был толще крепостной кладки. Рубить его секирой на дне моря, без размаха, без опоры, на последнем дыхании, я мог бы до собственной смерти. Но ворота внутрь имелись, и я их уже видел: глазницы.

Я уперся коленями в скулу, примерился и вбил кулак в выпученный глаз. Тот подался внутрь. Я протолкнул руку следом, по запястье, по локоть, в тесную, горячую глубину, стараясь думать о ней как о печной трубе, которую чистят вслепую.

Пальцы уперлись в кость. Задняя стенка глазницы, тонкая по сравнению со сводом черепа, но для руки все равно глухая. На нее у меня был припасен последний взрыв.

Я слепил его на кулаке, крохотный, тусклый, и выпустил в упор. Через руку тряхнуло. Стенка треснула и провалилась вовнутрь. Дальше рука не доставала, и я достал Духом.

Телекинез обхватил Камень там, в середине мозга, качнул, оторвал от того, что его держало, и повел к моей ладони. Я сжал на нем пальцы и, придерживая Духом, потянул наружу.

Вскоре на моей ладони оказался Камень высшего Зверя. С мою голову размером, темно-медовый, немного ребристый, с тремя острыми гранями.

Дух в нем ходил медленными тягучими волнами, но просто держать его в ладони было как стоять у закрытой печи: жар чуешь, а взять его так, через стенку, не можешь. Плотность его была не по моим зубам.

Глотать? Дробить эту глыбу и глотать по куску, как я глотал Камни средних? На такую работу ушел бы час, а часа у меня в запасе не было. Да и сил, чтобы всплывать с ним вместе, уже тоже не было.

Зато у меня была память о лисе.

Старом мильском лисе и старом мильском трюке, которым я тогда прятал добычу от Топтыгиных. Камень, спрятанный в собственную рану. По идее, при прямом контакте с кровью поглощение должно пойти, хотя и не так быстро, как при проглатывании.

Я примерился острой гранью к разорванному плечу, к яме, которую оставили клык и мой собственный взрыв, стиснул зубы и вдавил.

Боль была ослепительной. Я, кажется, даже заорал, судя по пузырькам воздуха. Но потом сквозь боль пошло тепло. Дух высшего Камня потек в рану сам,