«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

с Мандельштамом в Батуме Булгаков, конечно, рассказал Осипу Эмильевичу, какую карьеру он сделал во Владикавказе, и поэт, ознакомившись со статьёй «Грядущие перспективы», видимо, сообщил Михаилу Афанасьевичу, к кому в Москве надо обратиться от его имени, чтобы неизвестный молодой человек из провинции в Москве не пропал и чтобы его взяли на должность, имеющую отношение к литературе.

Текст главы «Коровьевские штучки» подсказывает, что Михаил Афанасьевич не сразу согласился изменить свои планы и вместо заграницы ехать в Москву, чтобы в столице повторить свой удачный карьерный рост. Но обещание помочь с устройством на работу стало, видимо, решающим в том выборе, который был сделан Михаилом Булгаковым. Он сразу понял, что, находясь на окололитературной должности, можно легко завязать нужные знакомства и обзавестись связями, которые просто необходимы человеку, желающему заняться профессиональной литературной деятельностью.

Судя по тексту романа, Осип Эмильевич на листке из блокнота написал, к кому следует обратиться, чтобы Булгакову подыскали место, и это стало причиной, что конечной точкой побега Михаила Булгакова из Владикавказа стала не Европа, а Москва. Причём, судя опять же по тексту романа, Михаил Афанасьевич сам попросил Мандельштама помочь ему найти в Москве место через своих знакомых. Давайте заглянем в роман и прочитаем, как Коровьев (Осип Мандельштам) «вешает лапшу на уши» председателю жилтоварищества Никанору Ивановичу Босому (Михаилу Булгакову). Булгаков потому взял для себя в этом эпизоде фамилию Босой, что босой человек – это нищий человек, а у Булгакова в Батуме уже и денег не было. (Третья жена писателя Елена Сергеевна, со слов Михаила Афанасьевича, записала в своём дневнике, что писатель познакомился с Мандельштамом, когда с керосинкой бродил по улицам Батума, надеясь её продать.)

Если Михаила Булгакова соблазнили рассказы Мандельштама о возможности выстроить карьеру даже в большевистской Москве, то Никанора Ивановича Босого самозваный переводчик Коровьев соблазняет тем, что иностранный артист заплатит любые деньги за проживание в квартире Берлиоза. И расчётливый Никанор Иванович, которому необходимы деньги для покупки угля на зиму, после некоторых колебаний соглашается временно прописать в жилтовариществе Воланда.

Рассчитавшись с Никанором Ивановичем за проживание иностранного артиста, Коровьев подкладывает в портфель Босому взятку и по просьбе Никанора Ивановича выписывает две контрамарки на представление, которое пройдёт в Театре Варьете. В тексте зашифрованного романа это может означать, что Мандельштам по просьбе – именно по просьбе – Михаила Булгакова написал ему записку и сообщил, к кому в Москве надо обратиться, чтобы получить окололитературную должность.

Позднее, узнав об обстоятельствах ареста Осипа Мандельштама в Крыму и наблюдая за действиями чекистов, которые производили у него обыск, Михаил Афанасьевич придёт к выводу, что Мандельштам своим советом не рваться в Париж, а поскорее попасть в Москву заманил его в ловушку.

«…Произошло подсчитывание, пересыпаемое шуточками и прибаутками Коровьева вроде «денежки счёт любят, «свой глазок – смотрок» и прочего в том же роде.

Пересчитав деньги, председатель получил от Коровьева паспорт иностранца для временной прописки, уложил его, и контракт, и деньги в портфель и, как-то не удержавшись, стыдливо попросил контрамарочку…

– Об чём разговор! – взревел Коровьев. – Сколько вам билетиков, Никанор Иванович, двенадцать, пятнадцать?

Ошеломлённый председатель пояснил, что контрамарок ему нужна только парочка, ему и Пелагее Антоновне, его супруге.

Коровьев тут же выхватил блокнот и лихо выписал Никанору Ивановичу контрамарку на две персоны в первом ряду. И эту контрамарочку переводчик левой рукой ловко всучил Никанору Ивановичу, а правой вложил в другую руку председателя толстую хрустящую пачку. Метнув на неё взгляд, Никанор Иванович покраснел и стал её отпихивать от себя.

– Этого не полагается… – бормотал он.

– И слушать не стану, – зашептал в самое ухо его Коровьев, – у нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, Никанор Иванович, а это неудобно. Вы трудились…

– Строго преследуется, – тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся.

– А где же свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они? Что вы?

И тут случилось, как утверждал впоследствии председатель, чудо: пачка сама вползла к нему в портфель».

Текст романа подсказывает, что Михаил Афанасьевич высказал тогда Осипу Эмильевичу свои опасения по поводу статьи, которую он ранее опубликовал в белогвардейской газете. («Строго преследуется, – тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся»). Ведь статья «Грядущие перспективы» могла камня на камне не оставить от тех радужных планов, которые вырисовывал перед Михаилом Булгаковым Осип Мандельштам. Но Мандельштам заверил Булгакова: так как статья подписана только инициалами, то не стоит беспокоиться, и о том, что Михаил Афанасьевич является автором антисоветской статьи, никто не узнает. («А где же свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они?»)

В ЛИТО Главполитпросвета Михаил Булгаков проработал недолго, так как в конце ноября 1921 года эта организация прекратила своё существование. 17 ноября 1921 года, незадолго до закрытия ЛИТО, Михаил Афанасьевич писал матери в Киев:

«Очень жалею, что в маленьком письме не могу Вам передать подробно, что из себя представляет сейчас Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни. Въехав 1,5 месяца тому назад в Москву, в чём был, я, как мне кажется, добился maximuma того, что можно добиться за такой срок. Место я имею. Правда, это далеко не самое главное. Нужно уметь получать и деньги. И второго я, представьте, добился. Правда, пока ещё в ничтожном масштабе. Но всё же в этом месяце мы с Таськой уже кой-как едим, запаслись картошкой, она починила туфли, начинаем покупать дрова и т. д.

Работать приходится не просто, а с остервенением. С утра до вечера, и так каждый без перерыва день.

Идёт полное сворачивание советских учреждений и сокращение штатов. Моё учреждение тоже подпадает под него и, по-видимому, доживает последние дни. Так что я без места буду в скором времени.

Я предпринимаю попытки к поступлению в льняной трест. Кроме того, вчера я получил приглашение пока ещё на невыясненных условиях в открывающуюся промышленную газету.

…Труден будет конец ноября и декабрь, как раз момент перехода на частные предприятия. Но я рассчитываю на огромное количество моих знакомств и теперь уже с полным правом на энергию, которую пришлось проявить volens-nolens. Знакомств масса и журнальных, и театральных, и деловых просто. Это много значит в теперешней Москве, которая переходит к новой, невиданной в ней давно уже жизни – яростной конкуренции, беготни, проявлению инициативы и т. д. Вне такой жизни жить нельзя, иначе погибнешь. В числе погибших быть не желаю.

…Не знаю, интересно ли Вам столь подробное описание Москвы и достаточно ли оно понятно для Вас, киевлян.

Пишу это все ещё с той целью, чтобы показать, в каких условиях мне приходится осуществлять свою idee-fixe. А заключается она в том, чтоб в три года восстановить норму – квартиру, одежду, пищу и