С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

Когда ты стрельнула мне в самое сердце?

«Короткие встречи»? «Мой друг Иван Лапшин»? «Знак беды»?

Или когда мы – втроём, чтобы не было сплетен! – сидели у нас на кухне и говорили о высоком, для чего всё-таки открыли ещё и ту бутылку, отчего наша беседа уже совсем одушевилась, и ты сказала мне всю правду про гадов-режиссёров, и тем более про операторов, и особенно про художников, и, уж конечно, про композиторов, хоть бы они нормальную музыку писали.

Или когда в телевизоре тот тип брал у тебя интервью, а ты всё время с ним не совпадала: не соглашалась, не отрицала, а отвечала так, как играешь, – перпендикулярно.

Этот твой перпендикуляр летит всегда вроде бы как бог на душу положит. Но почему-то всегда попадает в нужную точку. Прямо в моё сердце, Нина!

И откуда у тебя эта дивная сипотца?

Но лучше всего ты умеешь хохотать!

Но ещё лучше – тосковать.

Но ещё лучше – возмущаться. Тут тебе нет равных в нашем кино. А равных нашему кино – нету.

Нина! Друг мой, товарищ и брат!

Критики про тебя всё напишут, всё обоснуют и объяснят природу, которую нельзя объяснить. Они употребят слова «проникновение» и «духовность», а самые обученные скажут ещё о «нутряном».

Пусть ломают о тебя зубы, а я скажу сокровенное.

Что-то ты давно не звонишь! Только честно, Нина: у тебя, кроме меня, кто-то есть? Конечно, любят тебя миллионы, но я-то живу ближе.

Если бы я только мог написать что-то достойное тебя!

Но – невозможно. Это означало бы, что я достиг немыслимого совершенства.

Лучше – о любви!

Нина! Я люблю тебя всей смелостью человека, женатого на другой актрисе. Впрочем, недавно ей тоже один сценарист печатно признался в любви. Тонкий ход! Они думали, что, если публично, так никто ничего не заметит.

Ах, Нина! Как же гениально ты угадала свою фамилию!

Кстати, Грибоедов тоже любил Нину. Недаром я всегда чувствовал в себе какое-то сродство…

И уж если о настоящей любви, то ты, Нин, прямо-таки народная артистка. Я не о звании – его дадут. Или дадут другим. Дело не в этом. А в том, что раз народная – значит, и моя. Но если моя – при чём здесь остальной народ? По-моему, изящное рассуждение.

Я люблю тебя, Нина Русланова.

Будь бдительна!

1989

Алексей Герман

Десять лет, как с нами нет Алексея Германа.

Десятилетие – уместная единица измерения его творческой жизни. С таким примерно интервалом появлялись его могучие фильмы.

«Мой друг Иван Лапшин» – через десять лет после «Двадцати дней без войны». После «Лапшина», почти через полтора десятилетия, – «Хрусталёв, машину!», а спустя ещё полтора – «Трудно быть богом». Правда, первая его картина – «Проверка на дорогах» – была по меркам Германа снята стремительно, меньше чем за пять лет, зато полтора десятилетия дожидалась выхода на экран.

Мы были знакомы давно, но пересекались редко.

Столкнулись на улице в Москве, когда «Хрусталёв» был уже в работе, – лучше сказать, всё ещё был в работе. То кончались деньги, то что-то было с плёнкой, то Лёшу что-то не устраивало, то не устраивало что-то ещё. Культурное сообщество жаждало новостей и питалось слухами.

Не думаю, что при встрече поразил Лёшу оригинальностью:

– Ну? Когда закончишь?

– На финише, – мрачно, но уверенно сказал он. – Только достать денег на озвучание. Ну и там ещё пара месяцев.

Я пожелал ему удачи, и мы разошлись.

Проходит два года. «Хрусталёв» по-прежнему находится в состоянии «вот-вот». И, как по заказу, мы с Лёшей опять сталкиваемся на том же месте.

– Ну? – бестактно спрашиваю. – Так когда уже?

– На финише, – отвечает так же мрачно и уверенно, как два года назад. – Осталось найти деньги на озвучание…

И всё-таки через пару лет мы снова увиделись в Москве уже на показе «Хрусталёва».

Рязанов как-то сказал, что актёры не любят Германа – считают тираном, проклинают себя за то, что с ним связались, но больше всего боятся, что он не пригласит их в свой следующий фильм.

Следующим – и последним – фильмом оказался «Трудно быть богом» по повести Стругацких. А за четыре года до того Лёша стал лауреатом премии «Ника» в номинации «Честь и достоинство». По этому случаю я написал маленький текст, который на церемонии вручения произнёс Лёня Ярмольник, на себе испытавший мучительное счастье съёмок у Алексея Юрьевича Германа.

На сцене Лёня появился в облике своего героя Руматы – в латах и с мечом.

«Никогда.

Никогда.

Никогда не думал, что доживу.

Впрочем, ещё ничего не известно.

Я никого не виню. Я влез в это сам.

Купился на простоту задания. Актёр, играющий актёра, играющего роль.

Некоторым смешно.

“Румата, твоя миссия – войти в контакт и терпеть. Верховный жрец будет творить безумства. Делай вид, что считаешь это нормой. Он будет жечь тебя на медленном огне – на быстром он не умеет. Терпи. Притворяйся, что тебе с детства нравились рабовладельцы. Помни, твоя миссия – участвовать, не вмешиваясь. Помни, ты дал подписку. Бунт запрещён, Румата”.

Кабинетные крысы. Попробовали бы сами.

Самое страшное то, что втягиваешься.

Начинает нравиться ощущение отсутствия радости предчувствия конца.

“Терпи, Румата. Вмешаться в историю – значит изменить её”.

Тогда зачем этот меч? Если нельзя разрубить одним ударом?

Дали бы пилу…

“Терпи, Румата, и ты откроешь истину”.

Я дотерпел. И я открыл. Это было на 2730-й съёмочный день.

После семнадцатого дубля решил – пора его кончать. Он звериным чутьём почуял – и посмотрел на меня. И я опустил меч. Ибо вдруг понял – он и так обречён. Обречён творить то, что он творит. Обречён творить, не как люди. Ибо он – Пришелец.

Странно, что никто не понял этого раньше. Казалось бы, на него достаточно взглянуть.

Пришелец, у которого особая миссия – вмешиваться.

Вмешиваться, пытаясь улучшить Вселенную.

И это его имя – Румата.

Отныне пусть так и зовут его.

Румата.

Спасибо, Румата, что дал попользоваться твоим именем.

От него веет честью и достоинством».

2023

Алексей Свет

Началось с того, что профессор Сыркин поручил ему за мной присматривать. И, надо признать, тяжкое ярмо этого поручения врач-кардиолог Свет влачил почти безропотно – даже когда из просто врача сделался главным. Руководя крупнейшей московской больницей, Алексей Викторович Свет присматривал за мной – уже не по службе, а по дружбе, позволявшей ему периодически разоблачать меня как симулянта, что доставляло удовольствие нам обоим. Но и теперь,