Измена на Первом Курсе - Мира Лаверн

class="p1">Марк дал мне карандаш.

— Прочитай вслух.

Я прочитала сцену.

На третьем вопросе действительно почувствовала повтор.

Зачеркнула одну реплику.

— Доволен?

— Да.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

Арсений с другого конца комнаты сказал:

— Внутренне.

Мы с Марком одновременно посмотрели на него.

— Извините, — произнёс он. — Плохой выбор слова.

Я не смогла удержаться и рассмеялась.

Марк тоже усмехнулся.

На несколько секунд стало легко.

Потом я вспомнила, что за стеклом могут снимать.

Оглянулась.

Никого.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

Он понял.

— Можем закрыть жалюзи.

— Тогда будет выглядеть, будто прячемся.

— Соня.

— Знаю.

Я сама подошла к окну и опустила жалюзи.

Не ради чужих мыслей.

Ради работы.

По крайней мере, сказала себе так.

Фильм менялся быстрее, чем я успевала привыкнуть.

Исчезли сцены, где герои клялись быть вместе.

Вместо них появились разговоры о разных расписаниях, новых друзьях, одиночестве посреди толпы.

Герой больше не был однозначно надёжным.

Но и не становился предателем.

Он просто хотел больше свободы, чем мог честно признать.

Героиня пыталась удержать прежние правила.

Но не выглядела виноватой.

Мы спорили о каждой сцене.

Марк боялся, что я превращаю героя в Никиту.

Я боялась, что он слишком защищает героя.

— Почему он не может просто сказать, что ему тесно? — спросила я во время работы.

— Может.

— Тогда пусть говорит.

— В первой половине фильма?

— Да.

— И конфликт закончится.

— Нет. Она может не принять.

— Тогда ответственность будет на ней.

— Частично.

— Ты хочешь показать, что виноваты оба?

— Я хочу показать, что честность не гарантирует хорошего результата.

— Но ложь гарантирует плохой.

— Это слишком прямой вывод.

— Потому что правда.

— Художественная история не обязана формулировать мораль.

— А что обязана?

— Заставить зрителя почувствовать.

— Что?

— Сложность.

Я отложила ручку.

— Иногда всё просто. Он лжёт — значит, виноват.

— В ситуации с Никитой — да.

— А в фильме?

— Фильм не должен быть протоколом.

— Почему ты всё время его отделяешь?

— Потому что иначе ты навсегда оставишь Никиту в центре своей первой работы.

Это задело.

— Он и так в центре.

— Пока.

— Ты думаешь, можно просто переписать и забыть?

— Нет.

— Тогда не говори так.

— Я говорю, что история может стать больше него.

— За три недели?

— За сколько получится.

Марк не жалел меня.

Иногда хотелось, чтобы пожалел.

Тогда можно было бы разозлиться и уйти.

Но он требовал.

Просил переписать слабые сцены.

Возвращал диалоги.

Не принимал правку только потому, что она была написана в четыре утра и стоила мне слёз.

Однажды сказал:

— Это хорошо.

Я посмотрела.

— Что именно?

— Весь эпизод.

— Без «но»?

— В конце лишняя реплика.

— Вот.

— Но эпизод хороший.

Я перечитала.

— Какая лишняя?

— «Мы всё равно справимся».

— Почему?

— Потому что они только что поняли, что не уверены.

— Это попытка себя успокоить.

— Тогда нужно показать, что не верят.

— Как?

— Ты актриса.

— Нет.

— Теперь да.

— Не напоминай.

Он улыбнулся.

— Попробуй сказать.

Я произнесла:

— Мы всё равно справимся.

— Веришь?

— Нет.

— Тогда работает.

Я снова сказала.

Тише.

Не как обещание.

Как просьбу.

Марк кивнул.

— Оставляем.

Его похвала значила больше, чем должна была.

Я замечала.

Старалась не замечать.

Когда он говорил «хорошо», внутри становилось теплее.

Не потому, что Марк нравился.

Потому что работа была моей.

Потому что он не хвалил из жалости.

Я надеялась.

Монтаж затянулся до ночи.

Мы собирали первые переснятые сцены, чтобы понять, совпадает ли новый материал по стилю.

Арсений сидел за компьютером.

Марк стоял у него за спиной.

Я — рядом.

Яна пришла после библиотеки и устроилась на диване с учебником.

— Я ничего не понимаю, — сказала она через десять минут.

— В чём? — спросил Арсений.

— Почему вы двадцать раз смотрите одну и ту же фразу.

— Мы ищем лучший дубль.

— Они одинаковые.

— Нет.

— В одном Соня моргает через две секунды, — объяснил Марк.

— В другом через три, — добавила я.

Яна посмотрела на нас.

— Вам нужна помощь.

— Именно поэтому ты здесь, — сказал Арсений.

— Я пришла забрать Соню.

— Не получится. Она автор.

— Автору завтра на пары.

— Искусство требует жертв.

— Почему всегда в виде сна?

Арсений включил очередной дубль.

На экране я спрашивала:

«Здесь слишком легко потеряться».

Марк отвечал:

«Тогда не уходи далеко».

— Этот, — сказала я.

— Предыдущий, — возразил Марк.

— Здесь пауза лучше.

— Здесь ты смотришь вниз.

— Потому что героиня боится.

— В предыдущем видно, что она боится.

— А здесь что?

— Что ей стыдно.

— Ей и стыдно.

— Почему?

— Потому что она признаётся, что зависит от него.

— Зависимость и страх разные вещи.

— Не всегда.

Арсений остановил.

— Может, соединим звук из этого, изображение из прошлого?

Марк подумал.

— Можно.

— Это обман, — сказала Яна.

Мы посмотрели на неё.

— Что?

— Она в одном дубле смотрит вниз, а голос будет из другого.

Арсений усмехнулся.

— Добро пожаловать в кино.

— То есть вы постоянно создаёте события, которых не было?

— Мы создаём сцену, — ответил Марк.

— Из отдельных кусков.

— Да.

Яна закрыла учебник.

— Неудивительно, что люди верят фотографиям.

В комнате стало тихо.

Она не хотела задеть.

Поняла слишком поздно.

— Прости, — сказала Яна.

— Ничего.

Арсений быстро включил следующий фрагмент.

Но мысль осталась.

Кино тоже меняло реальность.

Выбирало нужные секунды.

Убирало начало.

Соединяло чужой голос с другим взглядом.

Разница была только в намерении.

Мы создавали историю открыто.

Паблик создавал её из нас.

К полуночи глаза начали болеть.

Марк всё ещё спорил о переходе между сценами.

Яна зевала.

Арсений пил четвёртый кофе.

— Всё, — сказал он наконец. — Если продолжим, я вставлю в финал рекламу столовой.

— Ещё один переход, — попросил Марк.

— Нет.

— Пять минут.

— Ты говорил так сорок минут назад.

— Тогда я ошибался.

— Запишите. Он признал.

Я закрыла ноутбук.

— Яна права. Завтра пары.

— У тебя первая в десять, — сказал Марк.

— Откуда знаешь?

Он замер на секунду.

— Расписание в общем календаре проекта.

— У нас есть календарь?

— Да.

— Почему я не знаю?

— Потому что не открываешь письма клуба.

— Я открываю.

— Тогда плохо читаешь.

— Не переводи.

— Что?

— Ты знаешь моё расписание.

— И Арсения.

— Моё тоже? — спросил Арсений.

— Тебя нет на парах третий день.

— Значит, не знаешь.

Яна встала.

— Кафе.

— Что? — спросила я.

— Я голодная. Арсений выглядит так, будто тоже. Марк не уйдёт, пока не закроется студия. Значит, его нужно вывести физически.

— Я могу идти сам, — сказал Марк.

— Тогда докажи.

Мы действительно пошли.

Круглосуточное кафе находилось через два квартала.

Небольшое, с жёлтыми лампами и запотевшими окнами. Ночью там сидели таксисты, студенты и люди, которые по неизвестной причине заказывали суп в час ночи.

Мы заняли стол у стены.

Яна взяла картофель и чай.

Арсений — бургер.

Марк — кофе.

— Ты не ешь? — спросила я.

— Не