Японская анимация. От кабуки и камисибай до студии «Гибли», Миядзаки и Такахаты - Анна Голда

живет в детстве, крайне похож на сад из дома, где жила семья будущего режиссера, после эвакуации[77]. Сад в «Ветер крепчает» имеет ту же композицию — расположение крупных камней и растений, традиционный каменный фонарь; угадывается та же видовая принадлежность деревьев. Эти детали возвращают нас к мысли, высказанной во второй главе, об особенностях памяти Миядзаки, который спустя полвека интегрировал японский сад из своего детства в мультфильм. Так же в «Моем соседе Тоторо» постановщик использовал взятую из этого же дома лестницу на второй этаж.

Последнее, на что хотелось бы обратить внимание, — интеграция в ленту элементов национальной культуры и любопытный баланс между японским и европейским. Миядзаки демонстрирует соответствующее реалиям эпохи причудливое сочетание традиционной японской одежды и европейских костюмов, платьев и шляп. При этом для трогательной и сакральной сцены свадьбы — которая в том числе из-за болезни невесты проходит очень быстро и всего при двух свидетелях — Миядзаки одевает героиню именно в кимоно. Наоко иначе укладывает волосы, весь ее образ меняется, становится немного призрачным; она словно парит над землей в традиционном наряде. Западное платье не дало бы такого эффекта.

Хотя эта лента из всех полнометражных работ Миядзаки наиболее лишена сказочного аспекта и не содержит вроде бы ничего магического, она все-таки несет ощущение волшебства — ведь она не только о боли, человеческих ошибках и неминуемых последствиях, и не о том, как коротка жизнь. Это также лента о мечте, способной дать людям крылья, которые нельзя отобрать.

«СКАЗАНИЕ О ПРИНЦЕССЕ КАГУЯ» (2013, РЕЖ. ИСАО ТАКАХАТА)

Последняя лента Исао Такахаты, «Сказание о принцессе Кагуя», интерпретирует средневековую сказку о небесной принцессе Кагуя-химэ — «Такэтори-моногатари» («Повесть о старике Такэтори»). Чаще всего Кагуя «рождается» из бамбука или иного растения, где ее находит старик, и затем один или вместе со старухой-женой растит лунную принцессу как дочь. От версии к версии могут различаться и другие детали сюжета — например, иногда принцесса появляется из соловьиного яйца, и тогда ее нарекают первым именем Угуису-химэ (Дева-Соловей)[78].

Поначалу Кагуя вместе с приемными родителями живет обычной жизнью сельской девушки, однако боги посылают ее старикам дары: золото, дорогие ткани и пр. На полученные средства девушку начинают воспитывать уже как принцессу (или, если точнее, аристократку, девушку благородного происхождения — слово химэ имеет значение «принцесса» и «благородная дева»). Ее ждет совсем другой образ жизни, менее простой и радостный, и вместе с ним череда потенциальных женихов, которым девушка дает различные испытания. В конце истории боги забирают Кагую обратно на Луну, с которой она и пришла на Землю.

Такахата предлагает философски-личностную интерпретацию сказки. Режиссер смотрит на фольклор как бы от лица самой Кагуи, а также дополнительно насыщает сказочный сюжет дзен-буддистскими и синтоистскими коннотациями. Огромную роль в ленте играют сезонность, цикл роста и увядания — повторяющийся мотив, к которому Такахата обращался в более ранних работах, «Ане из Зеленых Мезонинов» и «Помпоко».

Японист Надежда Анатольевна Виноградова пишет о дзенском восприятии природы следующее: «Дзенская эстетическая концепция опиралась на несколько близких друг другу понятий — саби (скрытая гармония вещей), ваби (сельская простота) и югэн (невыразимая словами истина), ставших критерием оценки всех явлений действительности. В основе этих понятий лежало стремление в каждой малости уловить тайну вечно обновляющегося мира, единого с человеческой душой. Осмысление через природу главных законов бытия имело важные для искусства последствия. Оно способствовало превращению исконного пантеизма в особое пейзажное мировосприятие, подчинившее себе все области творчества»[79].

В «Сказании о принцессе Кагуя» повествование становится природоцентрично как никогда; Такахата во множестве сцен подчеркивает мимолетность бытия, передает вечное течение времени через крохотные детали. Он насыщает мультфильм поэтикой жизненных циклов: мы видим, как из кокона вылезает бабочка, как бутоны сменяются цветами, как зреют плоды и как мир засыпает, укрытый первым снегом, чтобы вскоре проснуться вновь. Первые годы жизни Кагуи показаны в романтическом ключе — слияние сельских жителей с природой, честный труд, отсутствие условностей. Ритм повествования в основном нетороплив — лента рассчитана на очень созерцательное восприятие.

Работая над образом главной героини, Такахата не пытается выдать идеализированную картинку или пример для подражания; он создает историю о жизни, ее ценности и мимолетной красоте. Стараясь передать живую непосредственность Кагуи, ее энергичность и озорство, которые никак не сочетаются с уготованной для нее ролью отстраненной и возвышенной принцессы, Такахата вновь вводит уже знакомых нам зайцев и лягушек со свитков «Тёдзюгига»: когда режиссер старается передать детскую непосредственность главной героини, Кагуя вместо занятий каллиграфией выводит тушью этих персонажей.

В мультфильме есть и множество других «мостиков» к эпохе появления оригинальной сказки — периоду Хэйан. Так, когда начинается трансформация Кагуи в химэ, ее образ меняется — в соответствии со средневековыми японскими представлениями о красоте (и этикете, частью которого являлось поддержание определенного внешнего вида) ей чернят зубы, белят лицо, выщипывают брови и рисуют на лбу новые в виде пятен, переодевают. Также ее обучают манерам, каллиграфии и другим искусствам; можно заметить даже актуальные эпохе игры — например, кай-авасэ (букв. «соединение ракушек»), элитарное развлечение, очень популярное среди аристократок периода Хэйан[80].

Отдельный «герой» ленты — хэйанский костюм. Многочисленные слои шелка тесно связаны с драматургией сцен. Поначалу придворная одежда Кагуи радует ее детское воображение — наряды красивы, многоцветны и легки, девочка любуется ими. Затем, по мере того как жизнь в роли химэ начинает тяготить Кагую, многослойная одежда скорее сковывает, лишая полета, присущего ее характеру. Сцена, где героиня бежит, слой за слоем теряя свое многоцветное одеяние, — одна из наиболее экспрессивных и драматичных во всей картине. В этот момент стиль изображения заметно меняется, рисунок становится резким и размашистым, словно перед нами созданная углем или тушью раскадровка.

«Сказание о принцессе Кагуя» доводит многолетние эксперименты Такахаты со стилем до высшей точки. В момент, когда героиня переживает сильное и болезненное чувство, мы видим невероятный уровень экспрессии, ранее не встречавшийся в работах постановщика. Это экспрессия линии, экспрессия анимации — быстрой и резкой, словно стремительный вихрь. В полной мере охарактеризовать словесно эту сцену — как, впрочем, и все «Сказание» — едва ли возможно; силу воздействия можно ощутить только во время просмотра.

Остальной мультфильм выполнен в манере гораздо более спокойной и мягкой, но не менее интересной. Прослеживается родство природных мотивов — полных воздуха пейзажей, выразительных крупных планов с растениями и насекомыми — с живописью жанра «цветы и птицы», что мы наблюдали и в более ранних работах Исао Такахаты.

Но сильнее всего мультфильм изобразительно связан, конечно, со средневековыми свитками эмаки, главным образом — опять