Ночь гнева - Андрей Александрович Васильев

— Олег, я не понимаю, — помассировала виски Ревина. — Что именно ты предлагаешь?

— Резню, — вместо мужчины ответила Павла Никитична. — Так же?

— Именно, — кивнул Олег, — ее самую. Но не общую, а локальную. Направленную. И повод — вот он. Два трупа на Тверской — это ли не основание для возмездия всем вурдалакам города? Тех двоих ведь идентифицировать не удалось? Кто, что, из какой семьи?

— Нет, конечно, — кивнул Морозов, неотрывно глядящий на молодого коллегу.

— Да в городе сейчас столько гастролеров, что это мог быть кто угодно, — отмахнулась тетя Паша. — Что, впрочем, в данной ситуации очень хорошо.

— Чем? — уставилась на нее Елена.

— Тем, что мы можем за грехи тех двоих перебить все крупные семьи в городе, — с доброй улыбкой пояснил ей Ровнин. — Неважно, кто насвинячил. Вы одного корня, вот и ответите тоже все вместе.

— Не знаю, — побарабанил пальцами по столу Александр Анатольевич. — Правда не знаю.

— Слушай, я догадываюсь, о чем ты думаешь. — Олег тоже достал из пачки сигарету. — Уж поверь. Вот только Францев мне в свое время знаешь что сказал? «Когда кипяток через края кастрюли переливается, то нужна эдакая показательная казнь. То, о чем вся ночная Москва сначала будет долго говорить, а потом еще лет сто ежиться лишь при ее упоминании». Не поручусь за дословность, но клянусь, он так и сказал.

— Правильно все, — одобрительно кивнула Павла. — Я, признаться, давно ждала — кто первый это предложит?

— А сами чего? — удивилась Ревина. — Если думали на эту тему?

— Нет, ребятки, — качнула головой уборщица. — Нельзя мне подобные советы давать. Почему — неважно. Но нельзя.

— А участвовать в подобных забавах? — не удержался от легкой подначки Олег. — Тоже нельзя?

— Это нет. Такое мне никто не запрещал.

— Коллеги, все сказанное разумно и логично, — потушив сигарету в пепельнице, чуть повысил голос Морозов. — И я согласен с услышанным. Да и сам, что скрывать, о чем-то таком размышлял. Не думайте, что я совсем уж мышей-то не ловлю. Вот только как вы себе это представляете? Сколько нас, вам прекрасно известно, как и то, что мы в принципе с подобной задачей справиться не можем. Мне в главке подкрепление с какой формулировкой просить? «Для операции, целью которой является уничтожение столичных вурдалаков»? Что ты хихикаешь, Ревина? Было бы смешно, кабы не было грустно.

— Ну да, в двадцатые было проще, — подтвердила тетя Паша. — Вопросов задавали меньше, просто приказ выполняли — и все. Да и веком ранее, когда под Тверью волкодлаков разошедшихся не на шутку гоняли, тоже. По нашим нынешним меркам чуть ли не войсковую операцию провели под видом охоты. А теперь…

— Вон за той дверцей лежит черная записная книжка, — показал пальцем на сейф Олег. — В ней очень много телефонов. Какие-то из них зачеркнуты, они нас не интересуют. Но хватает и других, так сказать, действующих. Может, просто ими воспользоваться?

Возникшая накануне у Ровнина мысль, та, которую он только что изложил коллегам, на удивление быстро обросла в голове деталями, в какой-то момент превратившись в довольно стройный, на его взгляд, план, потому на каждый вопрос начальника у него имелся ответ. Кроме одного, который, правда, еще не прозвучал. Хотя, что скрывать, и тут варианты имелись, правда, из числа «коль пошла такая пьянка — режь последний огурец».

Что до записной книжки — в сейфе и правда имелась такая, черная, толстая и очень растрепанная. В ней содержались сотни телефонов, причем иные из них были аж пятизначные, в силу того что вести ее начал не Францев и даже не его предшественник Пиотровский. Большая часть из них, как верно заметил Морозов, была зачеркнута, это означало, что абонент в силу тех или иных причин более недоступен, но остальным позвонить было можно. И, по мнению Олега, в сложившейся ситуации даже нужно. Отделу требуется помощь, так у кого же ее просить, кроме как у тех, кто знает, как именно устроен этот мир.

Данные телефоны принадлежали людям из разных городов, которые так или иначе были связаны с работой, подобной той, которую выполнял отдел. В конце концов, он же не один такой на всю большую страну? Вернее, кое в чем он все же был уникален, потому что собственного здания с архивом и хранилищем более нигде не имелось, но и только. А так люди, которые по собственной воле взваливали на свои плечи такие же проблемы, как и сотрудники с Сухаревки, конечно, имелись. Они жили в разных городах, от Камчатки до Урала, тащили на себе этот воз, зачастую в одиночку, и считали, что так и должно быть. Потому что кто, кроме нас?

Олег не раз размышлял на эту тему, пытаясь понять, что этими людьми, да и им самим, движет — идеализм ли, тяга к романтике, которая не развеялась с годами, или что-то другое, но так и не нашел единственно верного ответа на этот вопрос. Возможно, что его просто не было как такового. Просто есть как есть, вот и все. В конце концов, иногда люди рождаются с изначальной склонностью к тому или иному виду деятельности, единственному, в котором могут полностью себя реализовать. Моцарт не мог не стать музыкантом, Пирогов — врачом, а он, Олег Ровнин, нашел себя здесь, на Сухаревке, в качестве оперативника, и ничем другим, пожалуй, больше заниматься в этой жизни не сможет. Даже при том условии, что своей смертью ему теперь точно не умереть. Вот и остальные, возможно, существуют по тому же принципу.

— Аргумент, — помолчав, кивнул Морозов. — Только и тут есть свое но. Ревина, не делай такое лицо. Я не пытаюсь доказать Олегу, что он предложил глупость, уж поверь.

— Я просто зевнула, вот и все, — возмутилась Елена. — Мне делать больше нечего, как Ровнина защищать. Тем более что на него никто и не нападает.

— Так вот, — продолжил Александр Анатольевич, — Олег, идея рабочая, да. Скажи, вот сколько, на твой взгляд, нам народу понадобится? Ну, если так, начерно?

— Человек пятьдесят-шестьдесят,