Ночь гнева - Андрей Александрович Васильев

— Вот именно, — кивнула Веретенникова. — А куда? Парни-то сразу сообразили, что к чему, одна ты трещишь. У нас есть отправная точка — разбитая машина Фомы, которую мы нашли. Там его никто прикапывать бы не стал, это ясно. Да и обшарили мы там все еще тогда.

— Да помню, — буркнула Лена. — Я же тоже там была.

— А дальше все, дальше можно только гадать, — продолжила уборщица. — Может, его отвезли на три километра вперед или на семь назад. Может, слева от дороги прикопали, может, справа, в лес затащили или прямо так, на обочине, пристрелили и зарыли. Вариантов море. Один из них, конечно, верный, но какой? Так что теперь всё, что остается, — ждать.

— Как-то это неправильно, — упрямо пробормотала под нос Елена.

— Так никто и не говорит, что мы просто на заднице сидеть станем, — устало пояснила Павла Никитична. — Во-первых, надо взять за правило отслеживать по сводкам Москвы и области сообщения об обнаруженных бесхозных трупах. Их, конечно, сейчас хватает, но у нас есть привязка к местности, что упрощает дело. Во-вторых, я непременно съезжу на то место, где его машину нашли, попробую еще раз с лесовиками пообщаться. Тогда, два года назад, мы их на предмет аварии опрашивали, а тут убийство, это другое. Может, кто из них чего и видел. Вряд ли, но — мало ли?

— Как вариант — он мог ведь и тут застрять, — вставил свои пять копеек в беседу Олег. — В виде призрака.

— Сомневаюсь, — качнула головой старушка. — Душа у него черная, серьезных незавершенных дел нет, семьи, о которой печется, тоже нет, умер по заслугам. С чего бы? Хотя тоже спрошу. Но главное тут не тело, от него самого проку ноль.

— А что тогда?

— Перстень, — глянула на Ровнина старушка, — нам нужен его перстень. Помнишь, в показаниях много кто о нем упоминал. Этот гаденыш его на заказ делал, суконочкой специальной тер и никогда с ним не расставался. Даже в бане не снимал. То есть он стал почти частью его самого, что очень важно. Такие вещи часто имеют свою собственную память, которая никуда не девается и после смерти хозяина. А он при нем остался, не стал бы этот Айнар его снимать с трупа. Не того характера был человек.

— Я про подобное читал в отчетах, — кивнул Олег. — Точно-точно!

— Именно, — подтвердила Веретенникова. — Так что, когда тело Фомы найдется, нам надо будет очень быстро действовать, ни минуты не теряя. Перстенек ведь и подрезать могут. Те, кто нашел, патрульные, санитар в морге. Да мало ли кто? Вещь-то бесхозная, про нее никто знать не знает и ведать не ведает. Снимут с пальца и толкнут в какую-нибудь палатку за треть цены, а там ларечник ее тут же с выгодой перепродаст. Лопать потом Москву, ищи иголку в стоге сена. А если на вокзал отволокут, так и всю Россию-матушку.

— Ну да, — согласился с ней Морозов, — времени уйдет вагон.

— Одно плохо — когда мы перстень найдем, снова придется ждать, — вздохнула Павла Никитична.

— А теперь почему? — обреченно уточнила Ревина.

— Потому что разговорить его абы кто не сможет, тут особый дар нужен. И таких спецов в столице на сегодняшний день не осталось. Да и в стране тоже.

— Хранители кладов, — глядя на нее, уточнил Олег. — Вы про них, да?

— Именно. Предыдущего убили, а когда народится новый — поди знай. Нет, что рано или поздно он появится — не сомневаюсь, Ночь не терпит пустоты, но никаких закономерностей и четких сроков просто не существует, тут все решают судьба и случай. Может, завтра Хранитель народится, может, через четверть века. Но к тому времени нам хорошо бы уже быть во всеоружии.

— Калужское и Минское направления востребованы, — заметил Морозов. — Да и бардак в стране потихоньку заканчиваться начал. Авось начнут шоссе ремонтировать, а то и расширять, вот и выкопают нашего красавца.

— Я так думаю, и не его одного, — хмыкнула Павла Никитична. — Их таких по обочинам да прудам подмосковным много припрятано. Лет двадцать извлекать будут, а то и дольше.

— Читал в газете недавно, что когда дно Москвы-реки в целях очистки тралили, так с него оружия ржавого столько вынули, что дивизию вооружить можно, — поведал коллегам Олег. — И это только то, что зацепили. Небось столько же в иле осталось.

— Как после войны, — невесело произнесла Веретенникова. — Хотя, если так подумать, отличий не сильно много.

— Так я поехал? — уточнил у начальника Ровнин. — Время идет.

— Вали, — не стал с ним спорить Морозов.

— Да, с машиной-то что? — остановился в дверях оперативник. — Ну, с «девяткой»?

— А с ней всё, — ответил Александр Анатольевич. — Совсем все. Приятель Баженова ее на эвакуаторе к себе доставил, поглядел и сказал, что тут даже на запчасти пускать нечего. Максимум как лом примут, да и то не факт. Мне Ольгин отзвонился, поведал.

— Выходит, мы снова безлошадные, — констатировал Олег. — Грустно.

— Не то слово. Одно хорошо — хоть на общественном транспорте нам проезд бесплатный не отменили. А ты говоришь — человек пятьдесят зазвать. Тут пятерых-то не вызовешь…

В принципе Морозов со всех сторон прав был, конечно, потому спорить с ним Ровнин не стал. Впрочем, даже если бы тот был и неправ, то он все равно бы воздержался от дискуссии, и не потому, что Саша начальник или по причине излишней скромности. Просто с какого-то времени Олег понял, что споры, наверное, самая бессмысленная штука на свете после телерекламы. Нет, возможно, в научной среде они нужны и полезны, ибо в них рождается истина, но в его работе спор был не более чем потерей времени. По этой самой причине всякий раз, когда Баженов начинал зверски раздувать ноздри, готовясь к словесной баталии, или Ревина с привычным для нее упрямством начинала отстаивать свою точку зрения, он либо сводил все к шутке, либо, если ситуация позволяла, просто не принимал участия в словесной перепалке. Просто — а смысл тратить на это время? Главное оружие в их работе — это факт, причем желательно подкрепленный свидетельскими показаниями. Если его нет, то какой смысл ломать