Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности - И-фу Туан

я чувствую себя прекрасно, а если все растет плохо, то и у меня бывают проблемы». Фермер не превращает природу в красивые картинки, но может глубоко осознавать ее красоту. Молодой издольщик, с которым беседовал Роберт Коулз, при всех трудностях жизни на родине отказывался переезжать на север. Он объяснял, что будет скучать по ферме. В городе можно не увидеть, как садится солнце, «гаснет, как свеча, весь воск которой растаял, и она исчезает, пропадает»338.

Чувство топофилии среди фермеров сильно различается в зависимости от социально-экономического статуса. Работник на ферме близок к почве, его отношения с природой – смесь любви и ненависти. Британский писатель и журналист Рональд Блайт напоминает нам, что даже в начале XX века сельский батрак в Англии не имел практически никаких средств к жизни, кроме арендованного коттеджа и скудного жалованья339. Единственной его гордостью была физическая сила и способность провести плугом прямую борозду – его эфемерный автограф на поверхности земли. Мелкий фермер, владевший землей, был в лучшем положении. Он мог с благоговением относиться к земле, которая кормила его и была единственной гарантией его благополучия. Преуспевающий фермер-собственник гордился поместьем и тем, что в соответствии с собственным замыслом мог превращать природу в плодоносящий мир. Парадоксальным образом привязанность к месту может порождаться и неуступчивостью природы. В Америке, на окраинных фермах Великих равнин, фермерам приходится постоянно бороться с угрозой засухи и пыльных бурь. Те, кто не может вынести этих трудностей, уезжают. Те, кто держатся, похоже, начинают испытывать удивительную гордость за свою способность с ними справляться. Когда географ Томас Сааринен, написавший книгу о восприятии засухи на Великих равнинах, показывал некоторым фермерам, выращивающим пшеницу, фотографию фермы, окруженной клубами пыли, характерным для них ответом было, что изображенный на картинке фермер времен «Пыльной чаши»340 знал, что мог бы жить лучше где-нибудь еще, но остался, потому что любит эту землю и трудности, которые надо преодолеть, чтобы чего-то на ней добиться341.

Чтобы жить, человек должен видеть в мире какой-то смысл. Фермер – не исключение. Его жизнь подчинена великим циклам природы. Она укоренена в рождении, росте и смерти живых существ. Жизнь фермера, какой бы тяжелой она ни была, отличается такой серьезностью, какой могут похвастаться немногие человеческие занятия. На самом деле мы мало знаем о том, как фермеры относятся к природе. То, что у нас есть, это большая, по преимуществу сентиментальная, литература о крестьянской жизни, созданная людьми, которые никогда не имели на руках мозолей.

Здоровье и топофилия

Время от времени нас охватывает настолько сильное чувство физического благополучия, что оно переполняет нас и как будто захватывает часть мира. В такие минуты, подобно героям популярного мюзикла 1940‑х годов «Оклахома!»342, хочется петь: «Ах, что за утро прекрасное! Ах, что за день благодатный!» Молодые и здоровые люди испытывают такое состояние чаще, чем люди старшего возраста, хотя выразить эти свои чувства они способны только посредством радостного телесного энтузиазма. Философ Уильям Джеймс сказал об этом так:

…Каждый из нас, оставив даже в стороне случаи резко выраженного религиозного настроения, чувствует в известные моменты, что мировая жизнь окутывает его своим доброжелательным участием. Когда мы молоды и здоровы, в летний день где-нибудь в горах или в лесу для нас иногда наступают такие часы, когда вся природа словно дышит спокойствием, такие мгновения, в которые добро и красота бытия окружают нас нежной, ласкающей атмосферой, и наш внутренний слух чутко внимает мировой тишине343.

Английский поэт и религиозный писатель XVII века Томас Траэрн писал:

Ты никогда не насладишься миром по-настоящему, пока само море не потечет в твоих жилах, пока ты не оденешься небесами и не увенчаешь себя звездами.

Это поэтическая гипербола, и все же в каком-то смысле в наших венах действительно течет море: химический состав крови напоминает о наших далеких предках, населявших первобытные океаны.

Параллель, проведенная между ощущением сытого благополучия, которую мы ощущаем, скажем, после хорошего завтрака, и святым пылом такого христианского поэта, как Томас Траэрн, может показаться искусственной. Однако тот факт, что слова «здоровье», «целостность» и «святость» в английском языке этимологически связаны, предполагает их общее значение344. An ordinary fellow embraces the world of golf in a temporary overflow of wellbeing, the holy (whole) person the world itself345. Как правило, это чувство зависит не столько от внешних обстоятельств, сколько от внутреннего состояния субъекта, например от того, хорошо ли он позавтракал, или, если быть более возвышенным, от того, наслаждается ли он «миром Божиим, который превыше всякого ума»346. Писательница и мистик Эвелин Андерхилл говорила:

Я до сих пор помню, как шла по главной дороге Ноттинг-Хилла и с радостью и изумлением смотрела на (чрезвычайно убогий) пейзаж вокруг. Даже в проносившихся мимо повозках было что-то вселенское и возвышенное.

Знакомость и привязанность

Знакомость, не вызывающая пренебрежения, порождает привязанность. Мы прекрасно понимаем человека, который привязан к старым домашним туфлям, которые кажутся всем окружающим довольно старомодными. У такой привязанности могут быть разные причины. Вещи человека – продолжение его личности. Лишиться чего-нибудь из них, думает он, – значит уменьшить свое человеческое значение. Одежда – самое личное, что есть у человека. Практически любому взрослому человеку станет не по себе, если он окажется голым, каждый почувствует угрозу собственной неповторимости, если ему придется надеть чужую одежду. Кроме одежды, существует дом, а за пределами дома – его окрестности, в которые каждый человек со временем вкладывает много своих эмоций. Быть насильственно выселенным из дома или из мест своего проживания означает лишиться оболочки, которая своей знакомостью защищает личность от потрясений внешнего мира. Поэтому одни люди с трудом расстаются со своим старым бесформенным пальто, когда приходит пора купить новое, поэтому другие, особенно пожилые, сопротивляются переезду из своего старого района в новый жилой дом.

Знание прошлого – важный элемент любви к месту. Патриотическая риторика всегда обращает внимание на происхождение народа. Укрепляя привязанность к месту, в ландшафте ставят памятники, чтобы сделать историю зримой, и, веря в то, что кровь героев освящает почву, вспоминают о битвах прошлого. Бесписьменные народы могут быть сильно привязаны к родной земле. Они могут не ощущать характерного для современного западного человека хронологического чувства необратимости событий и, пытаясь объяснить свою привязанность к месту, либо указывают на родственные узы (тема воспитавшей человека матери-земли), либо обращаются к истории. Тед Стрелоу, этнолог, работавший в Австралии, говорил об аборигене племени аранда347, что он

привязан к родной земле всеми фибрами души… Даже сегодня на его глаза наворачиваются слезы, когда он вспоминает о наследственной территории своего племени, которая была осквернена белыми захватчиками, иногда даже того не осознававшими. Любовь к родине, тоска по родному очагу – это центральные мотивы, которые также постоянно повторяются в мифах о тотемных предках.

Любовь к родной земле объясняется исторически. Для аранда горы, ручьи, источники и водоемы – не просто интересные или красивые элементы ландшафта. Они – творения предков, от которых аранда ведут свое происхождение.

Он видит вокруг запечатленную в ландшафте древнюю историю жизни и деяний бессмертных существ, которым поклоняется; существ, которые на короткое время могут снова принять человеческий облик; существ, со многими из которых