Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности - И-фу Туан

императорского Рима, с другой ей грозили неприветливые болота и голые камни. Гораций обрел вдохновение и покой на своей вилле, располагавшейся за пределами Рима, в окрестностях Тиволи. Он удалился туда отчасти по причине пошатнувшегося здоровья, отчасти – благодаря усилившейся с возрастом любви к уединению и простоте жизни. Поэт воспевал деревню как антитезу города, противопоставляя свою мирную жизнь в уединенной долине не только грязному воздуху Рима, но также его показной роскоши, хищному стяжательству и грубым наслаждениям363.

Европейские мыслители XVIII столетия обожествляли природу. Для философов и особенно для поэтов природа была символом мудрости, духовного умиротворения и святости. Считалось, что она способна стать для людей источником религиозного рвения, нравственной чистоты и мистического постижения человека и Бога. В начале века похвалы сельской местности были скорее подражанием древним римлянам, чем подлинным расцветом интереса к природе. Английский писатель, поэт и критик Сэмюэл Джонсон замечал в 1751 году: «Воистину, едва ли найдется писатель, который не прославил бы счастья сельского уединения». Литераторы того времени были горожанами, поскольку именно в большом городе, в частности в Лондоне, открывались политические и финансовые возможности. Однако они, похоже, были настроены против этого места. В стихах неоклассицистских поэтов первой половины XVIII века множество раз встречалась тема уединенной жизни. Они описывали желание покинуть «развеселый город, в котором царят порочные наслаждения» ради «скромных равнин»364. Джентльмены удалялись в сельскую местность ради уединения, которое позволяло предаваться размышлениям и созерцанию. Поэт Уильям Шенстон стремился «поселиться под этой мирной сенью», где мог бы освободиться от уколов честолюбия365. Генри Нидлер, как уже отмечалось, отправился в деревню, чтобы читать книги, а не созерцать природу. Чувства, связанные с деревней, в той мере, до какой они вообще были искренними, зачастую были пропитаны меланхолией. Поэты описывали, как человек уносился «от одиночества к хандре; к обретению печального удовольствия в бледных красках вечера, мраке и таинственности ночи, темном церковном дворе, пустынных руинах… в осознании бренности человека и неотвратимости смерти»366. Однако к середине XVIII столетия появились ясные признаки более непосредственного понимания природы, которое уже не ограничивалось пределами сельской местности и включало в себя горы, пустыни и океаны.

В Северной Америке мотив городской порочности и сельской добродетели настолько популярен, что его можно считать фольклорным. Противопоставление города и деревни возникало в американской культуре неоднократно: сначала оно имело форму приятного слуху противопоставления развращенной Европы безгрешной Америке, затем, когда в самой Америке завелась промышленность и она начала быстро обзаводиться большими городами, вошла в употребление оппозиция между промышленно развитым Восточным побережьем, погрязшим в служении мамоне, и добродетельной сельскохозяйственной внутренней частью страны. На пропаганду того, что английский писатель Лео Маркс назвал «пасторальным идеалом», оказал большое влияние третий президент США Томас Джефферсон. Джефферсон был, несомненно, знаком с пасторальной литературой. Он мог цитировать Феокрита по-гречески. Хорошо известно его пристрастие к латинским поэтам. В юности он прилежно читал произведения Джеймса Томсона, одного из первых поэтов, воспевшего ключевую роль Провидения во всех, малых и грандиозных, произведениях природы. По словам Томаса Джефферсона, «те, кто трудится на земле – избранники Бога, – если у него вообще есть избранники, – души которых он сделал хранилищем главной и истинной добродетели». И напротив, «чернь больших городов столь же мало способствует чистоте государства, сколь язвы – здоровью человека»367.

В Европе любовь к сельской местности оставалась в основном литературной условностью, время от времени воплощавшейся в материи в ходе распространения и обустройства загородных поместий. В Америке, однако, возвышенная идея человеческих добродетелей, процветающих в Аркадии, достигла уровня политической программы. Третий президент Республики был готов обратить всю мощь и богатство государства на развитие аграрного идеала. Американская общественность отнеслась к этому положительно.

На протяжении XIX века образ довольных жизнью и добродетельных сельских жителей был доминирующим символом национальных устремлений. Что интересно, этот идеал не препятствовал и даже не сильно мешал накоплению капитала и ревностному стремлению к технологическому прогрессу, которые, объединившись, превратили Америку в великую индустриальную державу. И все же это была далеко не простая риторика. Привязанность к сельскому образу жизни пронизывает всю американскую культуру. С ней связаны запустение городов, бегство в пригороды, массовый исход за город на выходные и экологические движения. Политически она

проявляется в «локализме», который используется для противостояния адекватной национальной системе образования, в мощи аграрного блока в Конгрессе, в особых экономических поблажках, оказываемых «аграриям» посредством государственных субсидий, и в государственных избирательных системах, позволяющих сельским жителям сохранять свою долю политической власти, сильно не соответствующую его пропорциональной доле по отношению к остальному населению368.

Нетронутая (дикая) природа 369

Невзирая на то, в каких условиях реально живут селяне и горожане, большинство из нас чаще всего полагает сельскую местность противоположностью города. Писатели, моралисты, политики и даже социальные ученые по-прежнему склонны представлять разницу между городом и селом как основополагающую дихотомию. С другой стороны, очевидно, что на другом полюсе от полностью созданного человеком города находится не деревня, но первозданная природа или незаселенная местность. По выражению Лео Маркса, сельская местность – это «срединный ландшафт». Согласно мифу о сельской местности, это идеальный промежуточный мир человека, балансирующий между полюсами города и дикой природы. Представление окружающей среды в виде бинарной оппозиции аналогично бинарному представлению о мире, которое мы уже рассматривали на примере других традиций: «срединный ландшафт» Америки – это индонезийская мадиапа. Но, в то время как в индонезийском мире горы и море представляются вечными оппозициями, в ходе динамичной истории Запада города и дикая природа были подвижными антиномиями. Со временем значение этих двух терминов могло меняться, и в ходе этой перемены и город, и растущие в числе деревни («срединный ландшафт») воспринимались как противники первозданной природы. Рассмотрим значение выражения «дикая природа» в этом контексте.

Появляясь в Библии, «дикая природа», синонимом которой в этой книге всегда выступает «пустыня», вызывает к жизни два противоречащих друг другу образа. С одной стороны, это место запустения, незасеянная земля, населенная демонами. Она осуждена Богом. «И земля их стала пустыней из‑за гнева жестокого, из‑за яростного Его [Яхве] гнева» (Иер. 25:38). Адам и Ева были изгнаны из Рая на «проклятую землю», заросшую колючками и чертополохом. Дьявол искушал Христа в пустыне. Все это подчеркивает негативное, и при этом господствующее, толкование пустыни в Библии. С другой стороны, библейская пустыня может служить: (а) местом уединения и молитвы, или, что встречается чаще, (б) любым местом, куда Избранный народ удаляется на время ради послушания или очищения. Осия (2:14–15) вспоминает в Синайской пустыне о былом браке. «Посему вот, и Я увлеку ее, приведу ее в пустыню и буду говорить к сердцу ее… и она будет петь там, как во дни юности своей и как в день выхода своего из земли Египетской»370. В Апокалипсисе (1:9; 17:3) пророк дает нам понять, что пустыня избавляет от бремени мира и позволяет христианину, находящемуся в молитвенном созерцании, видеть Божество более ясно.

Христианская аскетическая традиция придерживалась двойственного и противоречивого толкования пустыни. С одной стороны, Иоанн Кассиан (умер в 435 г.) утверждал, что отшельники уходили в пустынные земли, чтобы вступить в открытую борьбу с дьяволом. С другой, что в «свободе отшельничества» они все же наслаждались «жизнью, подобной ангельскому блаженству»371. Для аскетов пустыня была одновременно и пристанищем демонов, и царством блаженства в гармонии с тварным миром. Отношение к диким животным было тоже амбивалентным. Их воспринимали и как приспешников дьявола, и как обитателей рая, на время ненадежно восстановленного вокруг отшельника или монаха. На ранних этапах истории христианства келья монаха в пустыне и церковь в миру считались уменьшенными копиями