Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности - И-фу Туан

В Америке парадоксальное представление о «нетронутой природе» обрело новую жизнь. Пуритане Новой Англии верили, что открывают в Новом Свете новую эру церкви и что новая реформированная церковь должна будет расцвести подобно саду в огражденной пустыне. С другой стороны, как выразился пуританский проповедник и лексикограф, «индейский апостол» Джон Элиот (1604–1690), в нетронутой природе «не было ничего, кроме тяжких трудов, нужды и пустынного соблазна». Проповедник и писатель Коттон Мэзер (1663–1728) демонстрировал в своих сочинениях такое же амбивалентное отношение к пустыне, которое можно найти в Ветхом и Новом Заветах. Мэзер представлял пустыню империей Антихриста, наполненной пугающими опасностями, демонами, драконами и огненными летающими змеями. Будучи в другом настроении, он утверждал, что Провидение предначертало североамериканской пустыне стать безопасным убежищем реформаторской церкви.

Мэзер, способный с полной серьезностью говорить о демонах и драконах американских лесов, умер в 1728 году. В том же году виргинский сквайр, плантатор и писатель Уильям Берд впервые увидел Аппалачские горы. Он описал их с романтическим пылом. Когда туман закрыл обзор, Берд посетовал на «утрату этого первозданного вида». Уезжая обратно, он выражал неудовольствие, покидая «столь нетронутый и столь приятный» пейзаж. В то время как Мэзер видел дикую природу сквозь мрачные очки теологии, Уильям Берд рассматривал ее через цветное стекло романтизма, который в то время начинал набирать популярность. Пионеры не ценили дикой природы – она была и препятствием, которое нужно было преодолеть, чтобы добыть себе пропитание, и постоянной угрозой этому пропитанию. Проповедники раннего колониального периода считали дикую природу обиталищем демонов и лишь в редких случаях – средой, которая защищала церковь. В течение XVIII века пропасть между пионерами, продолжавшими воспринимать нетронутую природу как препятствие, и образованными джентльменами, смотревшими на нее глазами туристов, знакомых с трудами европейских философов-деистов и поэтов-натуралистов, продолжала расширяться.

По мере того как население росло, а поля и поселки быстро разрастались, продвигаясь все дальше на Дикий Запад, представители американской художественной элиты, жившие на востоке, испытывали все большее беспокойство по поводу стремительного исчезновения нетронутой природы. Знаменитый орнитолог и автор труда «Птицы Америки» Джон Джеймс Одюбон, в 1820‑х годах путешествовавший в поисках разных видов птиц в долине реки Огайо, множество раз сталкивался с уничтожением леса. Пейзажист Томас Коул сетовал, что природа обречена: «Всякий холм и всякая долина обращаются в алтарь мамоны». Он считал, что нетронутая природа исчезнет через несколько лет. Поэт, журналист и редактор Уильям Каллен Брайант был настроен столь же пессимистично. После путешествия в область Великих озер в 1846 году он с грустью предрекал будущее, в котором некогда дикие и уединенные леса будут заполнены коттеджами и пансионами. Чувствительные и красноречивые люди, и в частности Генри Дэвид Торо, призывали к сохранению природы. Призыв возымел действие. Йеллоустонский национальный парк (1872) и лесной заповедник Адирондак (1885) стали первыми в мире примерами сохранения обширных территорий дикой природы в общественных интересах373.

В конце XIX века американцы приписывали нетронутой природе целый ряд достоинств. Она воплощала собой божественное и побуждала человека к созерцанию. В ее уединении человек обращался к мыслям о возвышенном, удаляясь от соблазнов мамоны. Нетронутая природа начала ассоциироваться с фронтиром и первопроходцами – и, таким образом, с качествами, которые мыслились типично американскими. Она способствовала стойкости и мужественности. Растущая любовь к нетронутой природе, как и любовь к сельской местности, была реакцией на реальные и воображаемые проблемы городской жизни. Однако обращение к нетронутой природе не было развитием деревенского идеала. В некотором отношении эти идеалы противоречили друг другу, ведь непосредственную угрозу природе представляет прежде всего расширение сельской местности, а не городов. Значение «срединного региона» может быть выражено посредством трех разных образов: пастухи на буколическом пейзаже; сквайр в загородном поместье, читающий книгу под вязом; фермер на своей ферме. Ни один из этих образов не выражает значений, связанных с дикой природой. У фермера мало общего со свободным пионером, а дух праздности, характерный для удалившегося в свое поместье образованного джентльмена, – прямая противоположность рузвельтианскому культу мужественных приключений в дикой природе374.

Люди редко понимают, насколько парадоксальна идея сохранения нетронутой природы. Понятию «нетронутая природа» нельзя дать объективное определение: это в равной степени и описание природы, и умонастроение. К тому моменту, когда мы оказались способны говорить о сохранении и защите нетронутой природы, она уже утратила множество присущих ей значений, например библейского ужаса и трепета, а также чувства возвышенного, которое намного превосходит мир человека и непостижимо для него. В наши времена «нетронутая природа» стала символом упорядоченных процессов органического мира. Как умонастроение, настоящая «нетронутая природа» существует только в огромных расползающихся городах (глава 9, рис. 10д).

Глава 9. Среда и топофилия

Термин «топофилия» связывает чувство с местом. Для понимания сути этого чувства мы можем обратиться к тому, каким образом место или среда становятся источником питающих топофилию образов, благодаря чему она становится чем-то большим, чем рассеянное, ни к чему не привязанное ощущение. Тот факт, что среда является источником образов, не означает, конечно, что она «определяет» их, как не означает и того (см. свидетельства, приведенные в главе 8), что определенные среды обладают неодолимой способностью пробуждать чувство топофилии. Окружающая среда может и не быть непосредственным источником топофилии, однако она обеспечивает сенсорные стимулы, которые в виде воспринимаемых образов придают форму нашим радостям и идеалам. Сенсорные стимулы потенциально бесконечны. То, на что мы обратили внимание (чтобы оценить или полюбить), – случайность, определяемая индивидуальным темпераментом, целью или силами культуры, действовавшими в определенное время.

Окружающая среда и Элизиум

Какова с точки зрения тех или иных людей идеальная среда? Мы не сможем понять этого, просто посмотрев на место, где они живут. Один из способов поближе подобраться к этому идеалу – изучить представления людей о мире после смерти. Верно, что не у всех человеческих групп существуют представления о загробной жизни или идея особого места – Элизиума, в который отправляются избранные души. Буддийская нирвана – прямое отрицание существования такого места. Несмотря на то что буддийские храмы часто строятся в местах исключительной красоты, топофилии нет места в буддийском учении. В отличие от буддизма и пронизанных мистицизмом аскетических религий многие народы в разных частях мира в той или иной форме верят в загробную жизнь, которая происходит где-то на небесах, за горизонтом или под землей. Неудивительно, что обустройство таких мест очень напоминает землю. В зависимости от местной географии, характерной для каждого народа, это обустройство может меняться, однако во всех случаях из него удаляются отрицательные аспекты земной среды. Поэтому райские места разных народов больше похожи друг на друга, чем их земные противоположности. Согласно верованиям австралийских аборигенов, «страна камедных деревьев» – земля за великой водой или в небе – похожа на Австралию, но более плодородна, богата водой и изобильна дичью. Команчи верят, что земля, где заходит солнце, – это «долина в десять тысяч раз шире и длиннее», чем их собственная долина в Арканзасе. В этом благословенном мире нет тьмы, ветра и дождя, а дичь, такая как лоси и бизоны, обитает в огромном изобилии. Гренландские эскимосы верят, что загробная жизнь, куда попадают некоторые, – это подземная страна, приятное место солнечного сияния и вечного лета, где нет недостатка в воде, рыбе и птице, нетрудно поймать тюленей и северных оленей или обнаружить их варящимися заживо в большом котле.

Среды постоянного притяжения

Люди мечтают об идеальных местах. Из-за множества ее