Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

участие в написании текста Джонса. Вызванного к жизни вереницей смутных силуэтов, которые тайно руководили деятельностью и мысли, и пера и не могут совпадать с теми, какими вдохновлялся Фрейд.

Ибо в психоаналитическом понимании текста референт — это не столько текст, сколько объект желания. Тогда вся искусственная работа по приведению мышления к общему знаменателю направлена на защиту от угрозы этого объекта, скрывая при помощи силлепсов невозможность критического диалога, сам принцип которого противоречит идеям желания и бессознательного.

*

Загадки пьесы решить невозможно, не пройдя через воссоздание того, что представляет собою Офелия и чем ей удалось вызвать у Гамлета такой гнев, что эту тайну ей даже пришлось унести с собой в могилу. Но так же как не существует настоящих Лоэ и Гертруды, так нет и настоящей Офелии, которая предшествовала бы разноречивым суждениям критиков и в спорах о которой они могли бы постепенно, ценой уступок и приблизительных предположений, сблизить свои позиции, чтобы наконец получить беспристрастное разделение голосов. Читатели не могут спроецировать своего отношения и своих фантазмов на эту молодую женщину (la jeune femme), потому что здесь не существует определенного артикля «la», который мог бы сблизить разные гипотезы. Офелия Грега совсем другая, чем Офелия Довера Уилсона, или чем та, что нужна нам для разрешения загадки «Гамлета»; они несовместимы и никогда не встретятся, и пусть каждая продолжает жить своей жизнью в том психическом пространстве, где однажды появилась на свет под читательским взглядом.

Глава третья. Апология диалога глухих

Как обычное прочтение статьи литературного критика может перевернуть целую жизнь человеческую? Вот наконец вопрос, на который мы старались дать ответ в этой книге, исследующей, какой вклад в прочтение вносит личность читателя и почему невозможно совпадение таких вкладов.

Мы высказали гипотезу, что пьеса Шекспира и ее психологические прочтения позволяют лучше понять феномены критических разногласий, которым обычно не уделяют большого внимания. Выводы, возникающие после наших сопоставлений разных подходов к «Гамлету», выглядят весьма обескураживающе. Замкнувшись в своих келейках без возможности общаться, критики, подобно монадам Лейбница, готовы только и делать что спорить — а сфера фрейдизма подвергает сомнению даже и эту гипотезу — друг с другом.

Справедливо или нет наше сомнение в существовании общепринятого текста и следующих из этого трудностей общения, все же есть и те, кто надеется, что критическая работа сумеет уменьшить эти затруднения, чтобы ограничить пределы диалога глухих и внимательно всмотреться в особенности доводов другого исследователя.

Вопрос заключается в нашей склонности к разным методикам. Так ли важен диалог глухих в критическом обмене мнениями, как это видится нам? И если да — то почему мы не воспринимаем его? Возможно ли установить или восстановить некое подобие критического диалога? И желательно ли это?

*

Так ли важен в критике диалог глухих или он приложим только к тому типу прочтения, которое исследовали мы?

Вероятно, приведенные нами примеры делают наглядными примеры глухоты. Пьеса сомнительной связности и вызывающей двусмысленности, построенная вокруг персонажа нерешительного, изъясняющегося такими многозначительными фразами, что впору и впрямь спросить себя, уж не безумец ли он, «Гамлет» явно еще и дополняет эффект плохой коммуникации. А множественная логика, послужившая основой некоторых прочтений, как мы уже видели, этот феномен еще и подчеркивает. Получается, что мы выбирали просто более очевидные фрагменты процессов, так или иначе существующих, даже если мы в иных случаях не видим их столь же отчетливо.

Главное различие, которое мы ставим во главу угла, мы называем разницей между общепринятым текстом и текстом единичным. Очевидно, что этот последний сходен как с текстом произведения, так и с теми, которые цитируют другие критики. Но столь же фундаментально он от них и отличается. Он составлен из других цитат, нежели тексты других критиков, а если и бывает совпадение цитат, то, приведенные в иной системе прочтения, они отличны от тех же самых цитат, использованных другим критиком. Речь о том, каким образом цельное произведение представляет нас самих, в том же смысле, в каком лакановское «означающее» представляет субъекта или дипломат представляет свою страну.

То, что так ярко выявляет «Гамлет» — гораздо нагляднее, чем другие тексты, — это одновременно как различие общепринятого и единичного текстов, так и взаимное различие текстов единичных. При знакомстве с некоторыми из критических прочтений «Гамлета» иногда трудно поверить, что критики говорят об одном и том же тексте. Но ведь они и говорят совсем не об одном и том же — если только не придавать словам одно и то же значение, столь безгранично-неопределенное, что само понятие лишится всякого смысла. Они говорят — исходя из общепринятого текста — о текстах, ставших для каждого из них своим и, соответственно, различающихся между собой.

Нет никакой несовместимости между материальным текстом и текстами единичными. Поскольку между первым и вторыми живет субъект бессознательного, из которого цельное произведение и производит тексты единичные. И хотя существование цельного текста неоспоримо, его нельзя назвать доступным за неимением подступов к тексту вне психической жизни читателя. Вот таков психоаналитический смысл формулы об отсутствии текста. Если помыслить глубоко, и несмотря на все формулировки о компромиссе, призванные заставить поверить в общность референта, мой текст — это не твой текст, и мы говорим не об одном и том же. Именно в этом смысле существует не один текст, а множество текстов, и единичность текста есть не фактическая данность, а пространство для работы воображения.

По этой причине диалог глухих кажется нам главной составляющей критического обмена мнениями, поскольку он есть то, что в нем есть от бессознательного. Бессознательного, которое выражает себя как в том представлении, какое создает себе о тексте каждый читатель, так и в динамике обмена мнениями, явного или подразумеваемого, с другими читателями.

*

Итак, в обрисованной нами перспективе диалог глухих — не редкий несчастный случай в общей коммуникации, а сама ее суть, то, вокруг чего вся критическая коммуникация строится и развивается. Если взглянуть на критические обмены мнениями, то, конечно, это не проявляется с такой очевидностью. И все-таки эти обмены мнениями постоянно и давно работают где-то рядом с нежеланием понимать такую глухоту. Отсюда и ряд незатейливых приемов, которыми критики пытаются оживить коммуникацию.

Силлепс представляет собой самый обычный риторический прием, с помощью которого критическая коммуникация прикидывается, что способна привести референта в состояние стабильности и иметь общий объект. Произведение, названное по имени центрального персонажа, легко позволяет придать критическому объекту видимость стабильности и скрыть, что если высказывание «„Гамлет“ был написан в 1601 году» может быть референтом для всех, то