Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

*

Парадоксально, но признание релятивизма приводит к герменевтике, а точнее сказать — к тому, что мы назвали бы личной герменевтикой, упрямо отыскивающей уникальный и единственный смысл, заключенный в любом произведении для каждого читателя. Личная герменевтика предлагает третий путь между герменевтикой и релятивизмом. Там, где первая отстаивает существование определенного смысла, единого для всех, а второй — отсутствие смысла, личная герменевтика утверждает, что текст имеет смысл, но для каждого свой в сверке с его собственной историей.

Личная герменевтика, показывая, как много наше прочтение произведений черпает из источника, коим являемся мы сами, в слиянии незавершенного текста с личным универсумом, который готов заполнить нехватки и пробелы, высвобождает индивидуальные подходы, лишая их чувства вины и окончательно избавляя их от всякой необходимости коммуницировать о гипотетическом общем тексте.

Теперь пришло время довести наши рассуждения до конца и представить наше личное объяснение драмы, уже обрисованное между строк в этом эссе, но вполне заслуживающее быть полностью и недвусмысленно растолкованным. Какими бы ужасными ни оказались последствия этого шага, пора в последней главе рассказать, что же такое произошло в Эльсиноре.

Эпилог. Что же произошло в Эльсиноре

У сегодняшнего читателя, раскрывшего и начавшего читать легендарную статью Уолтера Уилсона Грега, первым делом возникнет искушение разделить его позицию, пробежав глазами, строка за строкою, весь путь, проделанный им той ночью 1917 года в поезде в Сандерленд.

Но если задаться целью перечитать его, то настигает чувство совсем иное — как будто эти страницы, так и горящие под пальцами, хранят следы эмоций, охвативших обоих причастных авторов. Ибо, начиная с того, что произошло в том поезде, и несмотря на все их теоретические расхождения, их роднит в вечности пережитое ощущение страха.

Поскольку один только страх и может объяснить странный поступок Довера Уилсона той ноябрьской ночью 1917-го, и только он способен помочь понять, почему тот решил посвятить весь остаток жизни опровержению одного-единственного текста, хотя даже проблема пантомимы и та казалась уже не очень существенной, — словно любой ценой хотел заделать брешь, пробитую статьей Грега.

Еще удивительнее то, что ощущение страха явно чувствуется и в статье самого Грега. Все выглядит так, будто он, уже окончательно перейдя рубикон, пришел в ужас от собственной отваги и остановился в нерешительности, так и не дойдя до конца и не сделав напрашивавшихся выводов, хотя до них оставался всего один шаг.

И вот они оба проведут целые десятилетия в полемике и дискуссиях, ходя вокруг да около ужасной истины, и никто не посмеет высказать ее вслух — а уж того менее все те, кто пять веков, не отваживаясь мыслить до конца, сомневался в виновности Клавдия — поскольку это, уже за пределами шекспировской пьесы, могло бы перевернуть все их существование.

*

Для всех, кто, подобно нам, размышлял о том, что же такое произошло в Эльсиноре пять веков назад, непременно наступал момент, когда им очень хотелось возобновить расследование, результаты которого, по почти общему мнению, неудовлетворительны. Желание отыскать иное объяснение, нежели то, что обычно приводится, связано со значительным количеством таящихся в пьесе противоречий, замеченных множеством комментаторов, в том числе и таких, кто относился к тексту в высшей степени бережно и доброжелательно.

Средоточие этих противоречий — галлюцинация. Каков бы ни был ход событий в «Гамлете», он всегда возвращает к проблеме ее появления и связанным с этим вопросам: кто и что видит в пьесе? Что значит «видеть» в литературе, а особенно в театре? И главное: что значит не видеть того, что видно другому? И это — те самые вопросы, какие мы с самого начала ставили в нашей книге.

Сомнения касаются прежде всего первой галлюцинации. Если кого-то, похожего на Призрак, замечают несколько человек, то его обвинения против Клавдия слышит один только Гамлет. Так открывается первая брешь в завершенности произведения, и она ставит нас в зависимость от восприятий единственного персонажа, при этом реальность увиденного им только что подвергалась сомнению.

Но заслуга Грега в том, что он показал: проблема галлюцинации намного шире. Его доводы возвращают нас к вопросам: Клавдий ли был жертвой негативной галлюцинации во время пантомимы или же Гамлет оказался жертвой галлюцинации во время появления Призрака? Оба вопроса взаимосвязаны. Ведь если Клавдий не отреагировал более явно на представление убийства, в котором он считается виновным, — это значит, что он в нем невиновен и Гамлет напридумывал и речи своего отца, и даже само его появление.

Из этого не стоит делать поспешных выводов, будто Гамлет лжет или ошибается. Потому что не следует забывать и о том, что и другие персонажи тоже видят первое появление Призрака — или нечто, к этому близкое. Выходит, что проблема благодаря Грегу становится еще острей и нагляднее — был все-таки Гамлет или не был жертвой галлюцинации и какие важные умозаключения могут из этого последовать.

Тем более что ставка в этой игре поня тна всем — за вопросом о галлюцинации стоит суждение о безумии Гамлета. Суждение неразрешимое — ибо как однозначно охарактеризовать персонажа, прикинувшегося сумасшедшим, не вовлекая в решение этого вопроса каждого читателя, для которой) вопрос этот таит в себе и другой — о самом Гамлете, и уж тут каждый читатель поневоле вынужден додумать «туда» или «сюда», согласившись либо с гипотезой, что он совершенно здоров, либо с гипотезой о его безумии.

*

Если желающие возобновить расследование не делают этого, то лишь потому, что такой возможности их лишает третья сцена третьего акта, в которой зритель поневоле присутствует при совершенно явных признаниях, произнесенных Клавдием. Показательно, что многие читатели «Гамлета» сожалеют о том, что эта сцена вообще присутствует в пьесе, поскольку она окончательно сводит на нет всю последующую рефлексию[160]. Но если вдуматься хорошенько, то этот «засов» не срабатывает — и, сняв его, опять погрузиться в расследование, чтобы довести его до высшей степени ясности, позволяют как раз размышления о галлюцинации и о Призраке. Для этого вполне достаточно задаться вопросом, к какому критическому прочтению галлюцинации нас призывает сама шекспировская пьеса.

В сцене из «Гамлета», малоизученной с точки зрения вопроса о галлюцинации, содержится квинтэссенция всего метода прочтения, которого шекспировский текст требует и даже навязывает. Он позволяет и поразмышлять о роли галлюцинации в пьесе. Речь о той сцене, которая следует сразу за молитвой Клавдия, и в ней Гамлет упрекает мать в слишком поспешном втором замужестве