Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

(III, 4). Это место часто цитируют, но совсем не потому, почему бы следовало — то есть не концентрируясь на втором появлении Призрака. А ведь сцена эта ошеломляет по выводам, которые из нее можно сделать: один из персонажей, Гамлет, видит Призрак, тогда как другой — Гертруда — его не видит[161].

Чем так изумляет эта сцена? Тем, что она свидетельствует: Шекспир, пользуясь крайне редкой для театра свободой, позволяет себе одновременно выразить противоположные точки зрения двух персонажей. Не столь важно узнать, кто из них прав — тот, кто видит Призрака, или тот, кто его не видит; оба восприятия имеют право быть. Главное тут в их несовпадении, которое упраздняет гипотезу об объективном явлении. Пьеса ясно дает понять, что некоторые из ее персонажей в определенные моменты испытывают галлюцинации, которых не видно другим.

В таком повороте нет ничего оригинального, ведь среди литературных персонажей предостаточно тех, кто страдает галлюцинациями. Все дело меняет то, что мы имеем дело с произведением для театра: ведь постановка категорически вынуждает к полной конкретике, тогда как в написанном тексте всегда остается место для недосказанностей и двусмысленности. Выводя двух персонажей, которые видят не одно и то же, как будто это пересечение парадигм, Шекспир ясно дает понять, что пьеса в определенные моменты показывает то, что видит лишь один из них. Сценическое присутствие Призрака, которое написанный драматургом текст подтверждает, а Гертруда отрицает, тем самым обнаруживает, что на сцене выведены и отдельные галлюцинации персонажей.

Тут весьма соблазнительно применить такой же подход к сцене признаний Клавдия и спросить: а эти признания — сами-то не есть ли продукт галлюцинаторных проекций Гамлета? И вот что любопытно: никто из задававшихся вопросом о галлюцинациях Гамлета и не подумал спросить, не являются ли их частью и признания Клавдия? И это при том, что сами признания в высшей степени неправдоподобны[162], хотя Гамлет и мог их видеть и слышать[163], — но именно они блокируют любое дальнейшее возобновление расследования, пусть даже всеми и признается, что некоторые сцены пьесы, и в том числе появление Призрака, по меньшей мере вызывают сомнения.

И вот с той минуты, как этот засов, задвинутый мнимыми признаниями Клавдия, соскочил, переосмысления пьесы сыплются каскадом. Если Клавдий невиновен — тогда все, сказанное Гамлетом, от начала и до конца пьесы, ставится под вопрос и требует проверки, и при этом сразу же, что вполне естественно, в первый круг подозреваемых попадает он сам, Гамлет.

*

На виновность Гамлета указывает так много деталей, что поистине удивительно, как по сей день такую гипотезу никому не пришло в голову проработать. Потому что аргументов в пользу этого тезиса как раз вполне достаточно, лишь бы хватило душевной отваги внимательно рассмотреть их и преодолеть барьеры, которые старательно расставляет сама пьеса, чтобы всячески затруднить нам ее понимание.

Первый аргумент — разумеется, психическое состояние Гамлета, вызывающее сомнения с самого начала действия. Как, в сущности, неправдоподобно выглядит то, что все так доверяют персонажу (включая и Джонса, который сам же называет его «яростным безумцем»[164]), с первых же строк произведения предстающему жертвой галлюцинации и чье дальнейшее поведение по ходу пьесы к тому же вызывает столько тревоги.

Безумие это тем более грозное, что оно переполнено дикой яростью, и такая ярость даже снижает правдоподобие гипотезы о симуляции. Зададимся вопросом, почему же комментаторы почти не обращали внимания на столь безумную гневливость Гамлета? А это из-за неумения правильно поставить вопрос, кто же убийца. Напомним, что только по ходу пьесы Гамлет насмерть протыкает шпагой отца Офелии, отправляет на верную гибель Розенкранца и Гильденстерна, толкает Офелию на самоубийство и убивает Лаэрта и Клавдия.

Но самое ошеломляющее в этом, что Гамлет почти не скрывает своего злодейства и кое-какие из его высказываний выглядят почти как недосказанные признания. Например, еще ни одно из прочтений «Гамлета», известное нам, не заострило внимания на его репликах, производящих впечатление по меньшей мере странное, вроде такой: «Если обходиться с каждым по заслугам, кто уйдет от порки?»[165] Фрейд, обратив на нее внимание, не удостоил удовлетворительным объяснением. Или вот такое: «Офелия! О, радость! Помяни мои грехи в своих молитвах, нимфа»[166]. А вот и еще ясней: «Сам я — сносной нравственности. Но и я стольким мог бы попрекнуть себя, что лучше бы моя мать не рожала меня»[167] (Пер. Б. Пастернака. — Прим. пер.). Не говоря уж о странных заявлениях типа: «Так как же я, / Я, чей отец убит, чья мать в позоре, / Чей разум и чья кровь возмущены, / Стою и сплю… [… ]»[168] (Пер. М. Лозинского. — Прим. пер.).

Такое прочтение пьесы, предлагающее гипотезу о Гамлете, который охвачен убийственным безумием, не обладает самоценностью и требует, чтобы мы называли его работой по дополнению, а стержень этой работы — решение каждого читателя, безумен ли Гамлет на самом деле. Но так можно сказать о любом прочтении. Ни одно из тех, что были предложены, не принимает во внимание — да и как могло бы оно это сделать? — всех аспектов произведения, и в пьесе нет ничего такого, что запрещало бы принять и эту гипотезу — обладающую, по крайней мере, тем достоинством. что она объясняет множество недомолвок и темных мест, неразгаданных по сей день, и, главное, ее объяснения согласуются с нашей эпохой и нашей логикой восприятия.

*

С чего бы Гамлету убивать собственного отца? Тут допустимы разные варианты ответа, но лишь одна гипотеза подкрепляется серьезными аргументами.

Прежде всего нужно вспомнить, при каких обстоятельствах совершено убийство, — речь о влитом в ухо яде. Способ умерщвления столь редкий и своеобразный, что у Грега безусловно были основания усомниться, будто бродячие актеры располагали в своем репертуаре пьесой, рассказывавшей точно такую же историю, и сделать вывод, что Гамлет, вдохновившись этой пьесой, сам придумал галлюцинацию своего отца. Существует мало обстоятельств, при которых человека можно таким способом отправить на тот свет, и одно из самых правдоподобных — когда он, скажем, отдыхал на ложе без охраны после любовных утех[169]. Можно представить, что Гамлет увидел своего отца занимающимся любовью и это зрелище повергло его в убийственную ярость. Тогда вопрос должен звучать так: с кем же отец Гамлета лежал на ложе любви?

По классической эдиповой схеме, место рядом с ним должна была занимать Гертруда. Однако все же маловероятно, чтобы привычное зрелище банальной супружеской сцены повергло Гамлета в такой гнев, Стало быть, речь тут о другой женщине. И