Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

Тут Джонсу впору считать себя преданным дважды. Прежде всего Лоэ Канн, бросившей его ради однофамильца. Странно и то, что предательство произошло тогда, когда Джонсу было столько же лет (тридцать шесть), что и Шекспиру, когда его бросила Мэри Фиттон. И еще удивительная подробность: оба совратителя носили одно и то же имя — Херберт.

Но Джонса предал еще и Фрейд, который увлекся Лоэ Канн и благословил ее на брак с другим Джонсом. Эдипов запрет, который удваивается другим, более очевидным: Лоэ к тому же была подругой Анны Фрейд, — а ее-то Джонс попытался соблазнить после отъезда Лоэ Канн. Но та, узнавши об этом от подруги, предупреждает Фрейда. А он запрещает дочери принимать ухаживания Джонса.

Центральная роль, которую Джойс отводит ревности Гамлета, — гипотеза ничуть не более безумная, чем другие Даже если остальной текст произведения почти ее не подтверждает[155]. Она, по крайней мере отчасти, продиктована личным фактором — которого, впрочем, не может не быть, — но здесь он вплоть до мельчайших подробностей определяет всю совокупность истолкований.

Итак, оглянувшись на жизнь самого Джонса, трудно не заметить в его труде, за поверхностным согласием с Фрейдом, содержательную роль личной парадигмы, направляющей все прочтение пьесы. Это вовсе не означает его неправоты — просто такая констатация включает и вопрос к нам самим: а что, в самом деле, в пределах прочтения произведения означает быть правым?[156]

Внимательно присмотревшись к высказываниям Джонса о тексте Фрейда, можно ясно увидеть в его работе двойственность дискурса, заставляющую его говорить одновременно и то же самое, что Фрейд, и абсолютно иное. И если Джонс и вправду честно излагает фрейдистский тезис, то способ, которым он его излагает, выводит его мысль к совершенно другим направлениям, даже если он пользуется теми же выражениями.

Джонс обрисовывает тезис Фрейда в главе «Психоаналитический вывод». Яркому представлению этого тезиса предшествуют многие страницы, где он возвращается к нерешительности Гамлета, показывая, что ее истоки коренятся во внутреннем конфликте, который, впрочем, предчувствовали некоторые из предшественников психоанализа. Но этот конфликт рассказан в выражениях, явно отдающих предпочтение гипотезе о меланхолии:

«Поведение Гамлета — его глубокая депрессия, его отчаянное позерство по отношению к миру и к ценности жизни, его страх смерти, его кошмары, самообвинения, его патетические усилия избежать исполнения долга, тщетные попытки оправдать собственное бездействие — показатели мук совести. В нем есть смутное и неосознанное желание избежать своей задачи. Нашей же целью должны быть поиски происхождения такой медлительности, дабы вывести на свет эту скрытую контрмотивацию»[157].

Поставленный не напрямик и без явной ссылки на Фрейда, фрейдистский тезис искривляется и переносится в той мере, в какой Джонс меньше интересуется проблемой отцеубийства, а больше — отношениями Гамлета с матерью:

«Не стоит ли нам пойти самым прямым путем, то есть глубоко изучить поведение Гамлета по отношению к предмету его мщения, Клавдию, и к преступлениям, за которые он должен отмстить. Мы знаем, что это за преступления: с одной стороны — братоубийство, а с другой — инцест, совершенный королевой; и очень заметно, как по-разному говорит о них герой пьесы. С интеллектуальной точки зрения ему, разумеется, отвратительны оба; но если убийство, совершенное Клавдием, вызывает возмущение и желание отмщения, то преступное поведение матери пробуждает в нем неподдельный ужас»[158].

Из двух преступлений худшее для Джонса — то, что содеяно Гертрудой. И якобы только ей может быть известна разгадка всех странностей в поведении Гамлета — поскольку Джонс в продолжение доказательств утверждает, что причуды героя начались еще прежде, чем он узнал о братоубийстве:

«Давайте сразу уточним, сколь губительные последствия имело беспутное поведение Гертруды для ее сына. Еще не услышав от Призрака, что его отец был убит, Гамлет уже страдает от тяжелой депрессии; причиной ее почти наверняка послужило новое замужество королевы. Чтобы убедиться в этом, достаточно монолога из первой сцены первого акта. Именно ссылка на эту сцену позволила Фарнивеллу написать: „Важно подчеркнуть, что еще до самых малых прозрений относительно убийства отца, еще прежде чем на него свалилась тяжкая ноша отмщения, Гамлет всерьез помышлял о привлекательности самоубийства; воображение призывало его оставить мир, который Бог хотел бы видеть прекрасным, но который непоправимо запачкало сластолюбие его матери“»[159].

Нет, Джонс со своей субъективностью участвует в тексте не читая, а дополняя его. И если бы он его не дополнял, текст оставался бы непонятным. Предлагаемые им продолжения — превращающие его в текст, отличный от того, каким он виделся Фрейду или каким видится нам, — не пытаются изменить первоначальный текст, идеально подходящий для наложения прочтений, а собирают первотекст, по ценности и праву на существование равный другим первотекстам, которым он противопоставляет себя без надежды с ними встретиться.

*

Если в биографических подробностях из жизни Фрейда или Джонса у нас недостатка нет — этого не скажешь о многих других авторах: в их случаях уже трудновато установить, чем и как поучаствовал в их личных историях «Гамлет». А вне попыток подвергнуть психоанализу их теоретические работы тщетно даже помышлять о возможности выявить теоретический идиолект без глубокого знания жизни и творчества каждого исследуемого автора. Тут и получается, что, наблюдая за некоторыми диалогами, с трудом верится, что авторы говорят об одной и той же пьесе и об одном и том же персонаже.

Допущение мысли о том, что возможно, используя одни и те же слова и составляя из них одинаковые фразы, говорить не об одном и том же, предполагает психоаналитическую концепцию речи — несомненно, больше лакановскую, нежели фрейдовскую, — которая не низводит слова до их кажущегося прямым значения, а интегрирует их в весь лингвистический универсум использующего их субъекта и в его, соответствующие им, глубоко сокровенные ценности.

В основе или в эффекте такой психоаналитической концепции речи лежит встреча и пересечение двух внутренних парадигм. Это пересечение детерминирующее, когда мы говорим о тексте, — но, вероятнее всего, столь же важное и во всех речевых обменах, которые и образуют наше социальное существование.

В этом смысле Лоэ следует воспринимать не как призрачный образ реальной женщины, а как псевдоним объекта желания. Не столь важно, в какой момент до сознания Джонса дошло, что он вновь разыгрывает с Фрейдом драму Эльсинора и он без него нашел решение загадки гневливости Гамлета по отношению к Офелии. И не столь важно, вернулась Лоэ или нет и каким окажется ее