Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

class="p1">Как показывает пример Фрейда, внутренняя парадигма изначально участвует в выборе предмета исследования. Простое решение — работать над тем или иным автором пли текстом — уже определяет, как оно предорганизует всю дальнейшую деятельность ученого и те результаты, которых тот стремится достигнуть.

Даже вне субъекта внутренняя парадигма диктует тип вопросов, задаваемых произведению Речь не об используемой теории — пусть она далее зависит от поставленного вопроса, — и не (в кумовском смысле) от типа главного вопроса, который каждая эпоха задает миру; нет, куда более глубокое изучение его происхождения и его судьбы — вот над чем работает любой критик, вот о чем он спрашивает себя, используя произведение как предлог.

Ибо ввод в действие внутренней парадигмы и выступает в построении произведения как предлог, то есть в его отъединении от самого себя. В движении силлепса, отделяющего текст от него самого, порождая версию, одновременно и идентичную, и несхожую с той, с какой исследователю предстоит иметь дело. Изменчивое движение искривления текста делает каждое слово непрозрачным внутри самого себя, заменяя его словом идентичным и тем не менее не подобным, покольку отсылает к целому ряду личных значений.

*

Хотя внутреннюю парадигму и можно определить как вопрос, или же группу вопросов, или же их постановку — на самом деле для нас она вмещает намного больше того, что в ней есть от контртрансфера или роли субъекта.

Даже за рамками психоанализа обычно считается, что читатель — не важно, критик он или нет, — не рассуждает о предмете неизменном, а взаимодействует с текстом, и, допустим, его участие квалифицируется аналитиками как контртрансферное или, проще сказать, субъективное.

Если такое представление о критическом участии или вмешательстве, вполне справедливое, не выглядит удовлетворительным, то по той причине, что оно основано на ложной идее общего текста. Предшествовавший различным участиям, этот текст оказался бы модифицированным различными участниками, и те оставили бы на нем отпечаток собственной субъективности и изменили бы его — тем, что спроецировали на него свой внутренний мир.

Более экстремальной выглядела бы гипотеза, выдвигаемая внутренней парадигмой — которая, подступая к той же проблеме психоаналитически, принимает в виде постулата разницу между текстами, тем не менее идентичными, многократно оцененными критикой. Она не подменяет текст субъективными вариациями — в этом случае диалог мог бы рассматриваться как цель сближения каждого единичного текста с общепринятым, — а формирует гипотезу разнородности структуры между текстами, которые не понимались бы как предшествовавшие критике, а творились бы ею.

Тогда перекомпоновывается вся совокупность произведения, словно чудовищная конструкция, включая каждый ее элемент, чтобы сделать ее отличной от самой себя. Разница незримая, но при этом решающая по своему воздействию, так как тут одно произведение заменяется подобным, но с переосмыслением связи каждого элемента с единичным универсумом субъекта.

Ибо основной принцип понятия внутренней парадигмы состоит в идее критического подхода как путешествия через произведение, предпринятого ради рефлексии критика о самом себе. Так, чтобы критик, говоря о произведении — переформатированном сообразно его фантазмам и личному языку — и став одним из его персонажей, мог, за пределами уже забытого текстуального объекта, работать с главным референтом своих исследований: с самим собой.

*

Идея внутренней парадигмы с очевидностью следует из идеи парадигмы Куна, стремясь довершить ее, переведя в план индивидуальный. Как и в универсуме, который описывал Кун, на самом деле эта идея — хотя и с разными модуляциями — ведет к мысли, что мы, даже чувствуя свою несомненную близость с кем-то, все равно живем с ним в разных мирах.

Да, таков один из главнейших элементов внутренней парадигмы независимо от разницы в проблематике: важное значение некоммуникабельности. Внутренняя парадигма не только определяет способ, которым она же ведет меня к сотворению моего единичного текста, того единственного, с каким я буду готов иметь дело в своем прочтении и критических замечаниях, но в то же самое время порождает непреодолимый разлом между мной и другими, который и есть второе название этой книги.

Если мы моделируем любой текст, вписывая в него нас самих и заставляя его заговорить на нашем языке, то любой литературный спор в фундаментальном смысле есть диалог глухих, поскольку каждый из обсуждаемых текстов субъективное видение его комментаторов подвергло переформатированию — как в целом, так и в каждом его элементе. И если принять гипотезу внутренней парадигмы, то обнаружится больше сходства между миром, уготованным Куном исследователям с разными парадигмами, и миром, где нам предписывает жить неумолимый характер внутренних парадигм.

В обоих случаях тут главенствует несоизмеримость, понимаемая не столько как различение, сколько, скорее, как отсутствие связи. Категорически ставя на первое место субъекта, внутренняя парадигма организует каждый текст вокруг того, что у критика есть наиболее характерного, что может быть понято еще и как наиболее чуждое другим критикам. Так внутренняя парадигма одновременно выступает и как тайный знак присутствия субъекта, и как гарантия некоммуникабельности, которая, переставая быть прискорбной случайностью, становится структурообразующей.

Внутреннюю парадигму, коль скоро она встраивается в продолжение теории Куна, не приходится добавлять к описанным выше трем измерениям: различиям литературным, теоретическим и проблемным. Она скорее внутренняя при любом подходе, без его ведома детерминируя его и организуя. Она проявляет себя как в выборке текстуальных отрывков, так и в их концептуализации, и в общей, исторически детерминированной проблематике, породившей и ту и другую. Это и есть само искривление, незримое и окончательное, общего текста, которого не существует, — кроме множества текстов единичных, несводимых друг с другом, каждый из которых создает встреча читателя с произведением.

*

Задача внутренней парадигмы — сфокусировать, как будто в зеркальном отражении, то, что в процессе включения в произведение обнаруживается в критике от автора. Именно такую точку пересечения и высвечивает фрейдовское объяснение сомнений Гамлета. И есть все основали, вслед за другими критиками, отмечавшими общую проблематику отцовства как у Шекспира, так и у Фрейда, полагать, что Фрейду не удалось бы открыть в Гамлете эдипов комплекс, если бы в тот момент своей жизни он не страдал бы им сам, перенося в главные эпизоды пьесы часть собственной личности.

Но если внутренняя парадигма до мельчайших деталей моделирует участие критика, то она же еще и ослепляет его, перекрывая доступ к некоторыми прочтениям произведения. Как иначе объяснить, что Грег, достигший апогея собственных рассуждений, внезапно отступает, отказываясь сделать последний шаг, к которому взывает весь его текст? И почему Довер Уилсон не указал ему, что тот не осмелился довести свою мысль до конца?

Ведь действительно — все это возобновление следствия о смерти отца Гамлета обесценивается откровениями Клавдия, который в сцене молитвы открыто признается