Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

в своей виновности. Но рассматривать все неправдоподобности пьесы, даже не попытавшись объяснить это крайнее затруднение, означает приписать произведению безнадежное отсутствие связности, лишая его второго шанса на новое логическое прочтение.

И теперь мы вправе поставить вопрос более драматически: а что, если Фрейд не так уж пристально всмотрелся в проблему отцовства — мы имеем в виду гипотезу о том, что загадка шекспировской пьесы никогда не исчерпается одним-единственным решением, — и не потому ли он прошел мимо истины столь ошеломляющей, что, подойди он к ней слишком близко, она могла совершенно ослепить его.

Глава вторая. Встреча парадигм

Интерес понятия парадигмы в том особенном смысле, какой мы придаем ему в этой книге, — то, что она значительно изменяет игру скрытых метафор, на которых основано наше представление о литературной критике, отводя диалогу глухих место не на обочине, а в самом центре коммуникации, — как тому, что составляет правило обменов мнениями, а не отклонение от него. И действительно, описывать критическую деятельность исходя из внутренней парадигмы означает впустить в отношения между авторами идею несоизмеримости — не в смысле неудачи критики, а как первейшую ее компоненту. То, о чем я с тобой говорю сквозь ткань текста, языка и общих проблем, до такой степени испещрено первостепенными вопросами моего бытия, что каждое слово обладает собственным эхом, а никакой общей мерки для восприятия эха твоих слов не существует.

*

Один из лучших примеров для понимания критической несоизмеримости — это диалог во всей гамлетианской критике самый прозрачный, какой менее всего можно заподозрить в разночтениях и недопониманиях, — и это диалог Фрейда и Джонса.

Тут по крайней мере не приходится говорить ни об основополагающей теоретической разнице, ни о разнице парадигм в историческом смысле, как его понимает Кун. Близко дружившие, Фрейд и Джонс разделяли одну и ту же концепцию психоанализа, и оба с одинаковой страстью увлекались литературой и искусством. И Джонс, хранитель догмы, относится к Фрейду' как ученик, гарантирующий верность прочтения и соответствующую точность формулировок.

Особенно выражены эта верность и соответствие в труде, который Джонс посвящает «Гамлету», а мог бы с тем же успехом посвятить Фрейду и правильности его метода[144]. Бесконечный анализ, какому он подвергает там все работы, анализирующие пьесу Шекспира, направлен прежде всего на демонстрацию эффективности фрейдовской мысли, оказывается, способной проникнуть в тайну нерешительности Гамлета, о которую четыре века якобы спотыкались все предыдущие авторы.

И потому-то при знакомстве с трудом Джонса кажется, что между' двумя прочтениями пьесы Шекспира нет никаких фундаментальных различий. И то и другое подчеркнуто внимательны к психическому конфликту. Открыто порывают с предшествовавшими авторами. И трудно вообразить прочтение более фрейдистское, чем у Джонса, который без конца ссылается на понимание Фрейда, на открытые им перспективы и его плодотворность в прочтении Шекспира. Короче, если и можно найти среди исследователей «Гамлета» тех, в чьих прочтениях критика ясна и прозрачна, то это, безусловно, у двух друзей.

По если присмотреться хорошенько, то даже когда эти два человека используют одни и те же слова, они говорят не об одном и том же «Гамлете». По справедливому замечанию Старобиньски. Фрейд рассуждает в эпоху психоанализа еще не окончательно сформированного, тогда как Джонс — во время уже вполне сформировавшегося:

«Когда Эрнест Джонс возвращается к „Толкованию сновидений“ и развивает то, что там было скромной сноской внизу страницы, тут радикально изменяется само направление исследования. Нет, Джонс ни в коей мере не демонстрирует мир, не соответствующий учению Фрейда: интерпретация характера Гамлета идентична. Но такая интерпретация для Фрейда была этапом к тому, что еще не обрело форму законченной аналитической мысли: это был момент в изобретении психоанализа и его концептуального инструментария. Короче говоря, Фрейд читает „Гамлета“, находясь на пути к тому, чем станет психоанализ; Джонс перечитывает пьесу, опираясь на психоанализ уже сложившийся. Оспаривая противоречащие ему тезисы, приводя новые доводы в пользу эдиповой интерпретации, Джонс подает нам пример прикладного психоанализа. Сам метод сложился и под вопрос не ставится: речь лишь о проверке его эффективности»[145].

Старобиньски хорошо показывает, что определяющим тут выступает вопрос к тексту, или, если так предпочтительней, завершением этого вопроса может послужить прочтение произведения. И временно́го различия достаточно, чтобы сдвинуть теоретические и стратегические ставки, уменьшить настоятельную срочность проблемы, над которой работал Фрейд, и разделить два прочтения, содержащие два разных замысла.

Конечно, говорить о смене парадигмы в куновском смысле здесь было бы чрезмерным преувеличением — и все-таки одни и те же термины психоаналитической теории уже необязательно имеют одинаковые значения, когда видимая перспектива уже не несет в себе предвосхищения. Джонс, в отличие от Фрейда, больше не пытается увлечь читателей новой наукой, чья ценность потихоньку' обретает признание, — он пытается извлечь из текста бессознательный смысл, понятный вне всякого политического значения. Его, если можно так сказать, больше интересует сам Гамлет, нежели то, чему он служит.

*

Но различие проходит и по историческим позициям обоих авторов, если углубиться в их личную историю.

Прежде всего — вопреки тому, что пишет Старобиньски, — у обоих авторов различается восприятие персонажей. Там, где Фрейд видит истерика, Джонс, внимательно присмотревшийся к перепадам настроения и депрессии Гамлета, скорее чувствует меланхолию и делает акцент на масштабах потери объекта:

«…в самом тексте Шекспира есть многозначительные реплики короля, королевы, Офелии и особенно Полония. Полоний, описывая состояние Гамлета, сыплет целым рядом симптомов, которые можно перевести на современный язык примерно так: подавленность, отказ от пищи, бессонница, странности в поведении, маниакальные заскоки и, наконец, приступы бешенства. Памятные слова, брошенные Гамлетом Полонию при прощании („нет ничего, с чем я бы охотнее расстался, разве что с моей жизнью“), нельзя истолковать иначе, кроме признания в желании умереть. Эти разные симптомы, несомненно, говорят о некоторых формах меланхолии. Более общо — они указывают на маниакально-депрессивный психоз, а ведь мы знаем, что меланхолия всего лишь один из признаков этой болезни. Приступы возбуждения, которые ныне можно было бы назвать „гипоманиакальными“, (…) казалось бы, подтверждают этот диагноз, подобно Броку, Сомервиллю и другим современным психиатрам. И тем не менее быстрые и резкие колебания от крайнего возбуждения к глубокой депрессии не согласуются с общепризнанной картиной этого заболевания, и случись мне определять состояние Гамлета в клинических терминах. — что вызывает у меня отвращение, — я сказал бы, что речь тут о тяжелом случае истерии на почве маниакально-депрессивного психоза»[146].

В том, что Джонс делает такой акцент на психологическом страдании, связанном с утратой объекта, нет ничего удивительного,