Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

если принять во внимание его склонность к женоненавистничеству. Нет, он, конечно, не примеряет на самого себя рассуждения Фрейда о соперничестве между Гамлетом и отцом[147], но оно выглядит производным от его сомнения в верности женщин.

Это чувство недоверия, выразившееся и в его замечаниях о Гертруде и об Офелии, еще нагляднее становится в его обращении к психобиографической гипотезе, полагавшей, что Шекспира незадолго до сочинения им «Гамлета» якобы бросила женщина, которую он любил:

«Эмоциональный опыт, который питал Шекспира, когда тот писал „Гамлета“, обязательно должен быть созвучен темам, лежащим в основе трагедии. Итак, как мы только что видели, смерть отца и казнь Эссекса (который явно был фигурой, замещавшей отца) находят отзвук в „Гамлете“. Но ни одно из этих двух событий не способно объяснить глубокого женоненавистничества и страха перед сексуальностью, пронизывающих всю пьесу. Можно ли говорить здесь о постоянном явлении или такое отвращение объясняется первыми детскими опытами? Это кажется маловероятным, если представить жизнь молодого и вольнолюбивого актера комедий на любовные темы. Разве что детские настроения поэта вдруг пробудились и возросли под воздействием сильного чувства той же природы, пережитого уже во взрослой жизни. Итак, сформулируем гипотезу: мог ли Шекспир испытывать столь сильную страсть, преданную при таких обстоятельствах, что желание убить клятвопреступную пару так укоренилось бы в его сознании?»[148]

Тут Джонс замечает, что такой же опыт Шекспир отразил и в «Сонетах» — и в этом опыте многие критики видят отголоски личной драмы:

«Вспомним тему „Сонетов“: автор неосторожно знакомит своего любимого друга — знатного, молодого и красивого — с обожаемой любовницей. Об остальном легко догадаться: молодая особа и друг вступают в связь — истинной природы ее мы, впрочем, не знаем, — которая продолжается два года. Поэт, уже достигший зрелого возраста, чувствует, что его вытеснили, и пишет о своих страданиях. Однако, и это стоит заметить, он куда больше обижен на „даму“, чем на соперника — с которым, кстати, не медлит примириться. Неверность любовницы явно волнует его меньше, чем страх потерять друга. И винит в предательстве он явно молодую женщину»[149].

Ее имя, вполне возможно, было Мэри Фитгон, она якобы познакомилась с Шекспиром в последние годы XVI века, и результатом возникшей любви стала их любовная связь. Потом будто бы явился и другой претендент, загадочный У. X., которому посвящены «Сонеты», и в нем некоторые исследователи опознают Уильяма Херберта, ставшего в 1601 году графом Пемброком. Связь держали в тайне, пока в марте 1601 года не родился ребенок. Мэри Фитгон изгнали из придворного общества, Херберта бросили в тюрьму. Вот-де Шекспир и написал «Гамлета», чтобы выразить свое «глубокое смятение, вызванное этим двойным предательством»[150].

*

Это смятение могло бы объяснить и одну из самых непроницаемых по сей день тайн: почему Гамлет так подчеркнуто гневлив к Офелии и примеров схожей гневливости нет в других пьесах Шекспира. Ведь если позволительно предположить, что Гамлет хотел или по крайней мере подумывал обращаться так с Гертрудой, то его выпады, когда он наедине с молодой девушкой, остаются непонятными, даже если вообразить, что все дело в переносе агрессии с одной персоны на другую.

Джон Довер Уилсон уверен, что именно это и есть главная тайна, куда более важная, чем нерешительность Гамлета или сцена с пантомимой: «Поведение Гамлета по отношению к Офелии бесспорно главная загадка пьесы, куда серьезнее, чем причины его проволочек, и только из одного этого можно было понять, что настоящий замысел Шекспира целых три века оставался скрытым под густой пеленой»[151]. И он будет долго искать ответ: «Гамлет оскорбляет Офелию, как будто она проститутка; единственная линия обороны — доказать, что у него есть для этого веские причины. Какие же это могут быть причины? Запоздалый ответ пришел мне в голову, когда я уже бросил искать его, перебрав все мыслимые объяснения пререканиям Гамлета и Офелии»[152].

Этот ответ содержится во фразе Полония, отца Офелии: он произносит ее по настоянию короля, когда предлагает ему отправить дочь пререкаться с Гамлетом, пока сами они спрячутся и подслушают их разговор: «к нему я вышлю дочь»[153]. Войдя на сцену нежданно для обоих, Гамлет слышит конец их сговора; якобы поэтому он и затаил гнев против Офелии, убедившись в ее предательстве.

Проблема в том, что в тексте ни о чем таком не говорится, и, значит, эта гипотеза в конечном счете лишь подтверждает нашу теорию, по которой любое произведение может считаться законченным лишь с дополнениями его прочтения. Но главное, даже если допустить мысль, что Гамлета до такой степени потряс диалог Клавдия и Полония, из этого все равно не очень ясно, почему из-за проступка столь незначительного он выплеснул на Офелию столько ненависти, осыпав ее ругательствами из вполне специфического лексикона — то есть фактически сравнив с проституткой.

Все это можно назвать третьей загадкой пьесы, мимо которой прошли и Грег, ни слова о ней не сказавший, и Довер Уилсон, который отделался от нее несколькими страницами после размышлений длиной в двадцать лет. И все-таки его вывод, возможно, и позволит нам разрешить две остальные загадки и понять, отчего же Гамлет отнюдь не торопится убить Клавдия и почему тот так беспечно сидел на месте во время первого сценического представления своего преступления.

*

Двойное предательство, жертвами которого, как писал Джонс, оказались как Гамлет, так и сам Шекспир, странным образом откликнулось и в его личной судьбе, если вспомнить ее подробней. Летом 1912 года Фрейд, по просьбе Джонса, соглашается принять на обследование его молодую супругу. Лоэ Канн — так ее зовут — мучается от депрессии. Джонса, прибывшего в Европу вместе с Лоэ, Фрейд просит уехать из Вены, и тот направляется в Будапешт, чтобы заняться научным психоанализом с Ференши[154].

По ходу обследования — как и полагалось в традициях того времени, интенсивного и рассчитанного на несколько месяцев, — Френд все больше и больше интересуется Лоэ Канн и регулярно сообщает Джонсу о подвижках в лучшую сторону, почти ежедневно отправляя ему письма. Кроме этого, он вводит в курс дела и Ференши, рассказывая ему об эволюции в обследовании, а тот, вернувшись в Вену, информирует Фрейда об ученых изысканиях Джонса.

И вот пройденный Лоэ Канн курс лечения, кажется, приносит ей значительное облегчение. Но один из его результатов то, что она мало-помалу отдаляется от Джонса — который, скажем правду, между делом изменял ей — и влюбляется в одного американца, фамилия которого тоже Джонс, но зовут его