Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

двух теорий ставится здесь скорее в области технической. Отсюда мы возвращаемся к другому вопросу — в какой степени возможно, используя одну теорию, с ее помощью описать другую? Разница в парадигме означает не только вариативность теорий, но и обязательную их несоизмеримость: идея в том, что два мыслителя, находящиеся в разных парадигмах и ведущие диалог, даже необязательно отдают себе отчет в том, что не располагают общим языком и, значит, перестали понимать друг друга.

Именно в силу своих заимствований у гуманитарных наук — и на первом месте тут лингвистика — теория Лакана пронизана целой концептуальной системой, опирающейся на многие смежные дисциплины, и здесь трудно отдать предпочтение только фрейдизму, даже если Лакан и пользуется его терминологией. Это подтверждает и «субъект» — мы уже говорили, что этот «концепт» отсутствует у Фрейда, — который Лакан отделяет от понятия «Я» и тесно связывает с лингвистикой. И более того — субъект, означающее, то есть главная категория его универсума, основывается в одно и то же время как на прочтении, так и на разделении Соссюра. На прочтении — ибо за всей этой концептуальной реорганизацией стоит соссюровская пара «означающего — означаемого». А на разделении — поскольку речь тут идет, если можно так сказать, об «означающем» без «означаемого»[138].

Характерным для этой проблемы «означающего» можно было бы назвать лакановский «концепт фаллоса» (phallus) — ключевой термин для прочтения «Гамлета», не только не имеющий эквивалента у Фрейда, но и плохо поддающийся определению во фрейдовском языке. Его не только не следует путать с пенисом, но его нельзя объяснить без предварительного представления о символическом порядке и соответственно о теории речи и «означающего», которая предполагает минимальные знания о лингвистике, подвергнутой Лаканом пересмотру — ну и так далее. Короче, прежде чем мы смогли бы на фрейдовском языке представить хотя бы один элемент теории Лакана, нам потребовались бы значительные предварительные объяснения.

Очевидно, что удобнее пойти от обратного, и, похоже, это легче сделать из соображений последовательности — излагать теорию Фрейда языком Лакана. Но такая легкость иллюзорна, в той степени, что если и возможно объяснить теорию Фрейда в форме строгой перефразировки, то мы говорим уже не о ней с той минуты, как пытаемся освоить ее через категории субъекта и «означающего», которые могут обрести здесь свои элементы, эквиваленты и признаки не иначе как лишь ценой полной реорганизации, — в результате чего теория перестала бы соответствовать сама себе[139].

Эта трудность — на одном теоретическом языке говорить о другом теоретическом языке, — выраженная Лаканом в формулировке: «Метаязыка не существует» — соответствует невозможности говорить о речи вне сферы речевой деятельности, ибо каждый, как субъект, в своей речи обусловлен фразами из семейного и детского обихода, которым он куда больше подчинен, нежели ими владеет. И коли так — разве у нас нет полного основания полагать, что, когда два исследователя пытаются вступить в диалог, мы имеем дело с двумя теоретическими идиолектами? Идиолектами столь автономными, что нечего даже и рассчитывать, как бы ни было велико желание обменяться мнениями, чтобы состоялась коммуникация между двумя учеными, превратившимися в производителей несравнимых текстуальных феноменов.

Осознанное так, понятие парадигмы заключает в себе способность безграничного и драматичного расширительного толкования. Оно может оказаться полезным, если речь идет о близких теориях, что не срабатывает в случае, описанном у Куна. И тогда могут быть возможны, если можно так выразиться, парадигмы внутри парадигм и моменты некоммуникабельности внутри пространств коммуникации, и даже построенных на вере в такую коммуникацию. Но самое главное — введение в обиход понятия личного теоретического языка внушает опасение, как бы некоммуникабельность не зашла так далеко, как описывает в своих трудах Кун, — когда перед учеными в любой момент может встать проблема различения «моего языка» и «языка другого», даже если они исторически очень близки и, руководствуясь одной и той же теорией, казалось бы, принадлежат к одному и тому же типу мышления.

*

Пожалуй, прозрение именно такого рода и настигло Джона Довера Уилсона в поезде на Сандерленд, когда он, чувствуя, как зашкаливает в нем критическое исступление, лихорадочно перелистывал страницы, дочитывая статью Уолтера Уилсона Грега.

С одной стороны — и мы это прекрасно видим, — за сомнением в пантомиме кроется другое, более серьезное сомнение — в Призраке, а через него и в интриге всей пьесы. Ведь если вводная сцена или ее часть галлюцинаторны, то получается, что галлюцинаторна и вся история, начиная с убийства и его обстоятельств. И тут мы вправе задать вопрос: а было ли убийство и, если было, — кто же настоящий убийца?

Однако необходимо принимать в расчет и то, что происходило на втором плане. Поскольку невозможно ничего понять из происходящего в этой пьесе, не восприняв его совершенное подобие со всем, что прежде разыгралось в Эльсиноре. Если Довер Уилсон до такой степени рассердился от того, что прочитал, — то возбудило его не просто содержание статьи, но как раз особенности его расхождений с Грегом. И еще то, что в своем диалоге с отсутствующим ему пришлось, опрокинувшись из одного мира в другой, вновь пережить все произошедшее в Эльсиноре четырьмя веками ранее, как будто сцена в поезде разворачивалась в Эльсиноре.

И точно так же невозможно ничего понять в нашей книге, если не осознать, что диалог глухих и есть подлинный предмет «Гамлета», что именно об этом говорит пьеса, это и ее поверхностная и самая глубинная тема, и только решение этой эпистемологической проблемы ведет к сути драмы и ее безднам. Многократно отраженная в зерцале критики, пьеса сама содержит — и мы очень скоро это увидим — точное разрешение, куда более страшное, чем могли вообразить Грег и Довер Уилсон, одной из самых старых загадок мировой литературы.

Изнутри парадигмы

Глава первая. Диалог с самим собой

Итак, оказывается, прочтения могут вступить меж собою в настоящий диалог, только если они, опираясь на произведение, строят предмет беседы более или менее близким способом, с точки зрения как выборки фрагментов, так и теоретизации, придающей им значимость, и вопросов, историческая датировка которых поддерживает изменчивость теории, чтобы ее движение казалось естественным.

Но, как мы уже видели в предыдущей главе с теоретическим понятием идиолекта, такой констатации недостаточно — и требуется добавить к этой первой несоизмеримости, основанной на построении объекта исследований, другую несоизмеримость, основанную на бессознательном отношении между этим объектом и субъектом, постигающим его.

Если попробовать переосмыслить проблему несоизмеримости психоаналитически, то возникает вопрос — в какой мере к