Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

и слышит в первом акте. Многие авторы, начиная с Джеймса Джойса в его знаменитой главе из «Улисса», посвященной пьесе Шекспира, также спрашивали, как Гамлет-отец мог так точно представлять себе обстоятельства собственной смерти, если верить, что умер он во сне[127].

Эти вопросы тем справедливее, что второе появление Призрака в сцене в спальне Гертруды (III, 4) только укрепляет подобные сомнения. На сей раз Призрака видит и слышит действительно один только Гамлет — Гертруда с жаром уверяет его, что ничего не заметила. Эта двойственность восприятия наконец дает значительную фору тезису о том, что в первом акте речь о галлюцинаторном феномене — то ли индивидуальном, то ли коллективном.

Исходя из этого множество гипотез так и остается открытыми, без особой необходимости доводить их до какого-либо решения. Самая благородная — что Гамлет не так понял речи Призрака. Он мог ошибиться еще и насчет его личности, как полагали тивы. Наконец, мог он — и тут мы чувствуем, как близок Грег к тому, что происходит у Шекспира в других его пьесах, — выдумать само существование Призрака, с опорой ради сценического действия на какое-нибудь особое природное или климатическое явление, короче говоря — стать жертвой галлюцинации, которую до него якобы увидели и разделили с ним его сотоварищи[128].

Этими сомнениями в том, что на самом деле видит Гамлет, Грег завершает весь круг прочтения пьесы, начиная с замечаний о пантомиме и резюмируя в четырех дьявольских и логически последовательных пунктах:

1. Король даже не бледнеет во время пантомимы по той простой причине, что не узнает собственного преступления ни в мимической части, ни в драме о Гонзаго, представляющей собой то же самое, но в вербальной форме.

2. То, что рассказывает Гамлету Призрак, совсем не соответствует тому, что произошло на самом деле.

3. Вследствие этого речи Призрака можно интерпретировать только как плод воспаленного воображения Гамлета.

4. И наконец, особенный штрих всей истории (отравление ядом, влитым в ухо) мог остаться в сознании Гамлета только как бессознательное воспоминание о том самом произведении, которое он потом использовал, чтоб «совесть пробудить у короля»[129].

Вот оно, дополнительное прочтение «Гамлета» — и его можно оспорить поистине во всей его глобальности, но… лишь при условии, что вы найдете серьезные ответы на все неправдоподобные несообразности пьесы, замеченные отнюдь не одним только Грегом, — пусть даже именно он с таким жестоким ликованием, нехарактерным для других исследователей, накинулся на всю пьесу.

*

Здесь заканчивается расследование Грега и начинается наше настоящее расследование. Ибо Грег оставляет читателя в голодном недоумении, подводя к выводу, что переутомившийся Гамлет-де принял за убийство банальный несчастный случай, послуживший причиной смерти его отца. Как и в официальной версии, к которой Грег предлагает вернуться, — что король якобы погиб от укуса змеи.

При этом никак нельзя не заметить основного недостатка его расследования — в нем нет убедительного объяснения сцены, которой вполне достаточно для опровержения всей теории Грега, а именно — сцены молитвы (III, 3): Клавдий на самом деле признается, вслух и на сей раз без всякой двусмысленности — и Гамлет слышит его признание в убийстве собственного брата. Если он невиновен, как полагает Грег, тогда что же он хочет этим сказать?

Такое соображение, немного огорчительное, все-таки наводит на мысль — а что, если пойти еще дальше Грега и, главное, попытаться иначе посмотреть на пьесу, например заглянув за рамки нашего времени, забежав немного вперед и вообразив, какие парадигмы родятся, когда умрут наши представления о мире и наша эпоха и вместе с ними переживет глубокую трансформацию и наше прочтение «Гамлета».

Если сей план и кажется неосуществимым, то лишь потому, что он напрямую антиномичен самому понятию парадигмы. Оно-то ведь основано не на идее непрерывности, а наоборот — на идее разрыва. Отсюда и невозможность предсказать, какие другие теоретические миры, построенные вокруг проблем немыслимых для нас, поскольку они поставят под вопрос наши уверенные представления о сути вещей, завтра могут прийти на смену нашим или уже начали появляться и потихоньку, незаметно для нас, но на наших глазах заменяют наши теории собою.

Итак, нам предстоит в тихом уединении погрузиться в текст «Гамлета», выкинув из сознания абсолютно все, что нам доводилось слышать о нем до сих пор, чтобы достичь уровня восприятия тех, кто придет на смену нам и с недоумением будет гадать, что за вопросы ставила Шекспиру наша эпоха. Попытаться — так, как если бы мы пристально всматривались в изображение утки или кролика, переступая через очевидность ушей или клюва, и старались угадать в тексте черты животного, еще неизвестного нам ни по форме, ни по строению, и, значит, забыть не только концепты, привычные нам для прочтения текстов, но и вопросы, служащие опорой этим концептам. Остается одна надежда: увидеть, как последовательно вырисовывается новая конфигурация текста и возникают другие неясности, о коих мы, сегодняшние, не имеем даже представления — тогда как всё в этой пьесе, от композиции до стиля, взывает к тому, чтобы осознать их при внезапной яркой вспышке молнии, — ибо эти проблемы и темные места впереди нас пока недоступны нам и застят нам зрение, быть может, лишь для того, чтобы не ослепить нас окончательно.

Глава третья. Парадигмы и время

Если теперь мы, проработав пример с географической дистанцией, применим модель Куна к историческому восприятию шекспировской пьесы, то, проследив за его эволюцией с того исторического места, какое в истории мысли занимаем сейчас, легко предположить, что один из основных разрывов отделяет дофрейдовские прочтения от фрейдистских интерпретаций. Возникновение психоанализа вызвало настоящую смену парадигмы, вводя его сторонников в иной теоретический мир, не продолжавший тот, что ему предшествовал, а отделенный от него изломом. Меняется тип вопросов, задаваемых тексту, — и вследствие этого текст, вопреки очевидности, перестает быть идентичным самому себе.

Чем обыкновенно интересовались в «Гамлете» до Фрейда? Конечно, в «Гамлете» психоанализу есть где вовсю развернуться — но и до его появления критики отметились живостью интерпретаций, обращенных к представлениям о психике, не чуждым идее раздвоения. Это касается и тех, кто, сосредоточившись на колебаниях Гамлета, пытался объяснить их истоками личности героя. Среди таких авторов — а в этой группе и Кольридж, и Шлегель — особенно выделяется прочтение Гёте:

«Полагаю, что ясно вижу, что хотел изобразить Шекспир: великое деяние, вмененное духу, недостойному высоты этого деяния. И вся пьеса, по-моему, от первой до последней буквы так и следует в этом направлении: здесь