Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

— Ты хочешь сказать, — ответил он, — что это действительно было знамение, а он знал, что колдуны иногда посылают знамения ложные Гамлет глупо сделал, что не пошел к кому-нибудь такому кто умеет толковать знамения и сразу понимать их истинную суть. Тот-кто-всегда-видит-истину мог бы сказать ему, как именно умер его отец, вправду ли его отравили и было ли в этом какое-нибудь колдовство; а потом Гамлет мог бы воззвать к предкам, чтобы принять какое-нибудь решение»[116].

Убийство отца Гамлета, представляющееся тивам сомнительным, они подменяют на единственное убийство, в вероятности которого уверены, — это убийство Офелии Лаэртом:

— Слушай, — сказал мне старейшина, — я сейчас скажу тебе, как все произошло и чем продолжится твоя история, а потом ты мне скажешь, прав я или нет. Полоний знал, что у его сына совсем нет средств, и у него самого их не было тоже. А с него требовали уплаты, потому что его разбили в бою, и еще он много проиграл и имел большие долги. Но у него было всего два способа быстро заработать много денег. Один — немедленно выдать замуж сестру, но трудно найти такого мужчину, кто согласился бы взять в жены девушку, к которой вожделеет сын вождя. [… ] И вот Лаэрту пришлось выбрать другой способ: он с помощью колдовства убил сестру, утопив ее, и так смог тайно продать ее тело колдунам[117].

Эта гипотеза, по которой за одним убийством может скрываться другое и которая означала бы, что все критики ошибались пять веков подряд, но не, как иногда полагают, в идентификации убийцы, а в идентификации жертвы, не лишена интереса. Она, целиком и полностью укладываясь в нашу теорию дополнения, которую, видимо, люди племени тивов предвосхитили, сама по себе заслуживала бы большого расследования.

*

Диалог глухих здесь мешает не исследователям разных эпох, а наоборот — исследователям одной и той же эпохи, которые обнаруживают, что разделены цивилизацией. Ведь в основе некоммуникабельности между Лаурой Боханнан и тивами не только Призрак из первого акта, но — более широко: совокупность культурных контекстов, знание которых лежит в основе прочтения произведения.

Да и отец Гамлета оказался не единственной жертвой скепсиса тивов. Настала очередь Горацио, чьи познания были признаны весьма сомнительными:

«Немного сбитая с толку, я продолжала:

— Один из трех стражей был тем-кто-знает-истину — самый близкий перевод слова „ученый“, но у него, увы, есть и еще одно значение: „колдун“. — Тут второй вождь, который говорил со мной, торжествующе поглядел на первого. — Он тоже обратился к покойному вождю, говоря ему: „Скажи нам, что нам сделать, чтобы ты мог наконец упокоиться в мире в твоей могиле“, но мертвый не ответил. Он исчез. И больше они его не видели. Тогда тот-кто-знает-истину — звали его Горацио — сказал, что произошедшее нужно рассказать сыну покойного вождя, Гамлету.

Тут сидящие вокруг тивы все вместе примялись качать головами:

— Разве вождь не имел живых братьев? Иля вождем уже был его сын?

— Нет, — ответила я. — Как бы сказать… у него был еще живой брат, который после смерти старшего брата сам стал вождем.

Старейшины сквозь зубы забормотали: такие знамения подобает разбирать вождям и старейшинам, а не юнцам; если что-то предпринимать за спиной вождя, из этого ничего хорошего не выйдет; и значит, ясно, что Горацио не был тем-кто-знает-истину»[118].

Еще удивительнее для антрополога было то, что брак Гертруды и Клавдия, оправдывавший гнев Гамлета и большинством читателей воспринимавшийся как слишком поспешный, для ее слушателей выглядел совершенно естественно:

«— Но ведь так нельзя, — настаивала я, отгонял цыпленка, подбиравшегося к моему пиву. — В нашей стране сын сразу следует за отцом. Младший брат покойного вождя стал великим вождем. Он тоже женился на вдове старшего брата всего месяц спустя после погребения.

— Он правильно поступил, — просияв, изрек старый вождь и повернулся к остальным: — Я вам говорил: узнай мы европейцев раньше, мы бы поняли, что они во всем похожи на нас. И в нашей стране тоже, — прокомментировал он мои слова, — тоже младший брат берет в жены вдову старшего брата и становится отцом для ее детей. То есть если твой дядя берет в жены твою овдовевшую мать и он родной брат твоего отца, он станет настоящим отцом для тебя. У отца Гамлета и его дяди была одна и та же мать?

Я даже не успела толком осмыслить его вопрос: так меня потрясло и сбило с толку то, как один из самых важных элементов „Гамлета“ просто был стерт с общей картины»[119].

Тивы не просто не видят ничего ненормального во втором замужестве Гертруды — оно даже кажется им прямо-таки слишком запоздалым:

«Твердо решив спасти из темы матери то, что еще можно спасти, я набралась духу и продолжила:

— Сына вождя Гамлета глубоко опечалило, что его мать снова вышла замуж так быстро. Ей совсем необязательно было так поступать, ведь наши вдовы имеют обыкновение не выходить замуж за другого, пока не истечет двухлетний траур.

— Два года — это слишком долго, — возразила супруга старого вождя, появляясь с его бесформенной сумкой, сшитой из козьей шкуры. — Кто согласится пахать на твоем поле, если у тебя так долго не было мужа?

— Но Гамлет, — не раздумывая возразила я, — был уже достаточно взрослым, чтобы самому возделывать поле своей матери. Ей не было никакой необходимости выходить замуж.

Казалось, мои слова никого не смогли убедить.

Я больше не настаивала»[120].

И так по всей пьесе — сплошные трудности коммуникации между тивами и антропологом, которая в недоумении задается вопросом, «как объяснить полный разочарования монолог Гамлета публике, уверенной, что Клавдием и Гертрудой двигали самые лучшие побуждения»[121]. Что вовсе не мешает вождю тивов, несмотря на непонимание со стороны Лауры Боханнан, с энтузиазмом выслушать ее рассказ и пригласить приезжать снова, чтобы его народ мог правильно растолковать ей и другие байки ее страны[122].

Невозможность диалога между Лаурой Боханнан и тивами — наглядно демонстрирующая, до какой степени диалог нельзя свести к дискуссионному прочтению одного и того же текста, пусть даже понимаемого сквозь призмы разных теорий, — хорошо иллюстрирует некоторые характерные черты коммуникативных ситуаций — или некоммуникативных, — порожденных расхождениями парадигм.

Первая — это различие в постановке вопросов. Поставленные вопросы не просто в корне иные, чем те,