Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

Важно, наоборот, не отдавать такие прочтения критикам, которые так же легко могли бы применить их к множеству других своих выступлений. За исключением некоторых высказываний, подкрепленных исторически точными фактами, и взятых из текста цитат на грани произвольного толкования, большинство нынешних гипотез, выдвигаемых литературной критикой, столь же сомнительны, что и приведенные нами здесь. И эта всеобщая сомнительность тем больше, что фрейдистскую логику — и ей подобные — часто используют критики более классического направления.

Существование широкого переходного поля между различными методиками ничего не меняет в главной проблеме — понять, какова же степень истинности в этих высказываниях о «Гамлете», который, кажется, способен вынести их бесконечное количество. Заметим, однако, что этот вопрос обретает смысл, только если держаться принципа подобия комментируемого текста. Ведь очевидно, что каждое такое прочтение действенно только после уже сделанной работы по дополнению, а операция дополнения каждый раз связана с теорией — или, точнее, с группой теорий, которым требуется критик. И с этого момента авторы уже имеют дело не с одним и тем же текстом — а такое подобие необходимо, что бы сработал критерий Поппера, — и искомый тип правды может подтверждаться только их личной меркой, непохожей ни на какую другую.

Таким образом, невозможно, не дополняя пьесу, выбрать одно среди разных решений той двойной загадки, которую загадал Грег, то есть пантомимы и следующего за нею представления. Нигде не сказано, что делает Клавдий во время демонстрации первой части пьесы, а вот произошедшее после нее имеет решающее значение. И так же невозможно точно знать, подвернулась ли эта пьеса просто вовремя Гамлету, напомнив ему о рассказе Призрака, или же принц, вступив в спор с ним, вдохновлялся ее сюжетом. Текст в обоих этих случаях не завершен, и Грег имеет все основания закончить его по-своему, тем манером, который пришелся так не по вкусу Доверу Уилсону, — что, однако, не помешало и ему закончить текст иначе, уже на свой лад, настолько же «истинный» для открытого им пути, что и другой путь, выстроенный его соперником для себя.

*

Искать ответ на вопрос, кто прав в споре, подобном поединку Уолтера Уилсона Грега и Джона Довера Уилсона, не имеет никакого смысла, поскольку предполагает принять как данность, что обсуждаемые ими тексты подобны друг другу, а это нашей точке зрения отнюдь не соответствует.

Даже если фрагмент, о котором они спорят — сцена пантомимы, — относительно одинаков, используемые ими теории разные. Тем самым совокупности универсумов, в которые они проникли, перестали быть подобными. Ибо эти универсумы не ограничиваются несколькими фразами, не допускающими дальнейшего, а распространяются далеко за пределы текста, в ту промежуточную область между произведением и каждым субъектом, куда и заводит любое прочтение.

С этого времени Гамлеты, о которых они рассуждают и в чьи тайные помыслы стараются проникнуть, не есть существа идентичные, а разные личности, обладающие несравнимыми психиками и непохожими мотивациями. У них были разные детства, разные товарищи по играм, и воспоминания, тайно определяющие их бытие, у них тоже разные. Они строили разные хижины в лесах Эльсинора и играли с разными девчонками на берегу рек, пересекавших парки. Их мечты и фантазмы — это только их личные мечты и фантазмы, и прочтения, старающиеся снова вдохнуть в них жизнь, могут сделать это, лишь ни на миг не забывая о том единичном характере, какой придает им душа.

Парадигмы

Глава первая. Вопрос к произведению

Два главных вектора наших рассуждений позволяют нам выделить две смежные формы диалога глухих. Основа первой: трудно предположить, что два критика располагают одним и тем же текстом, даже если они работают с одним и тем же изданием. Вторая воспринимает текст сквозь призму теории, которая, в минимальном или догматическом виде, встраивает этот текст в концептуальную сеть, различную для каждого критика и тех теорий, какие он применяет и переиначивает.

Два эти основные направления, искусственно разделенные здесь, хотя они действуют совместно, весьма неудобны тем, что действуют поверх всякого хронологического представления об истории мышления. Чтобы принимать их в расчет, надо сперва удостовериться в том, что теоретики принадлежат к одинаковой темпоральности в истории мысли, ведь без этого условия просто не получится обмена противоположными суждениями. Если в случае с Фрейдом и Юнгом, или с Грегом и Довером Уилсоном, или в том числе и с Лаканом и Грином это вполне очевидно, то можно сказать абсолютно то же самое и о Фрейде и Жираре, — ведь несмотря на противоположность суждений, оба они детища эпохи психоанализа.

Из двух этих взаимосвязанных проблем, а именно — выборки и концептуализации, тут же вытекает и третья, касающаяся истории теорий, а точнее сказать: истории представлений о мире. Чтобы два разных прочтения могли вступить в диалог, недостаточно, чтобы они интересовались одним и тем же, пусть даже относительно одинаковым, текстом, — нужно, чтобы они еще и ставили этому тексту вопросы в исторически близких формулировках и в сопоставимых речевых формах.

*

Тут напрашивается параллель с проблемой парадигмы, как это понятие сформулировал Томас Кун в знаменитом труде «Структура научных революций»[97]. Этим термином Кун обозначает совокупность допущений о возможной форме ближайших и ожидаемых научных открытий, которые в течение определенного периода времени разделяет ученое сообщество.

Кун выделяет две особенности парадигм. Прежде всего — они в течение довольно долгого времени предоставляют весьма убедительные доказательства, изолирующие группу исследователей от научной деятельности конкурентов. И они достигают такого результата, поскольку дают этой группе возможность решить все виды проблем, то есть эти проблемы решаемы в том случае, если для их усвоения придерживаться именно этой парадигмы: «Другие проблемы, до этого проблемы, казалось, имевшие смысл, теперь отвергаются как проблемы или метафизические или восходящие к другой отрасли знания. а иногда и как слишком сомнительные, чтобы вообще тратить на них столько времени»[98].

Проблемы, которые в одно и то кг время и составляют парадигму, и предпочтительны для нее, Кун называет «загадками». Чтобы отнести проблему именно к этому типу, ей недостаточно иметь какое-то определенное решение Она должна подчиняться и определенным правилам Одно из таких правил, похожее на собирание пазла, состоит в следующем: в решении должны быть использованы все части загадки, и каждая частичка обязана плотно прилегать к другой, не оставляя зазора[99].

В среде тех, кто вписывается в одну и ту же парадигму, царит сильное чувство общности: «Люди, чьи исследования основаны на одной и той же парадигме, придерживаются