Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

в суть нашей теории открытого произведения, но может распространяться до бесконечности и переноситься на весь массив текста. Если допустить, что отдельные куски пьесы — а почему тогда и не всех пьес? — восходят к фантазмам одного из персонажей и являются сценическим воплощением его способности восприятия, то под такое подозрение подпадает вся совокупность сцен, которые в этом случае распахивают перед читательским воображением бескрайнее поле для дополнений и дофантазирований.

*

Динамическая изменчивость теории, роль первичных процессов, важность фантазмов — следствием этих трех, связанных между собою, элементов оказывается построение специфического пространства, которое лишь подталкивает множество прочтений к широкому движению в самых разных и оригинальных направлениях — вроде тех, которые на этих страницах настаивают на исступлении Гамлета или чрезмерности материнских чувств Гертруды.

Три эти заданные величины, если и кажутся нам характерными для фрейдистской теории, пригодны вовсе не исключительно для нее одной и равно применимы и к другим теориям из области критики, как вдохновлявшим психоанализ, так и вдохновленным им. Ведь эти элементы критического многообразия работают не только внутри общепринятой сегодня логики, но и постольку, поскольку приложимы к произведению столь открытому, как «Гамлет», лишь выясняющему крайнюю очевидность всего того, что вполне может быть отнесено и к другому тексту.

И в действительности Грег с жестоким злорадством копается не просто в прорехах «Гамлета», а в тех бескрайних пространствах, какие любое произведение предоставляет воображению и критическому суждению. И, ничуть не смущаясь, наносит последний роковой удар стараниям Довера Уилсона заполнить прорехи, обращая его взгляд на то, что проблема не только в отсутствии реакции Клавдия на первое представление его преступления — это, в конце концов, легко списать на простую растерянность, — но в допущении, предвосхищающем доводы Кэвелла: что сама основа этого представления не имеет никакого смысла. В «Гамлете» скрыта куда более серьезная проблема, нежели вопрос о пантомиме.

Рассмотрим только точные факты. Узнав от Призрака, что его отец пал жертвой убийства, что ему в ухо влили яд, Гамлет спрашивает у бродячих комедиантов, знают ли они пьесу под названием «Убийство Гонзаго», чья канва близка к истории убийства и позволила бы ему расставить ловушку для преступника. И они отвечают утвердительно. В их репертуаре эта пьеса есть, и убийство там свершается вливанием яда в ухо!

И тут мы уже оказываемся, как безжалостно отмечает Грег, не на уровне неправдоподобного, а лицом к лицу с простой и натуральной невероятностью: немыслимо, чтобы в распоряжении комедиантов оказалась пьеса, с такой дотошной точностью рассказывающая об убийстве, описанном в первом акте Призраком[88]. А поскольку из текста можно сделать вывод. что Гамлет еще до встречи с комедиантами знал о существовании такой пьесы[89], трудно не задать самим себе те же самые вопросы, что и Грег, даже если у нас под ногами готовы разверзнуться новые бездны.

Глава третья. Что такое ложное прочтение?

Указав на второе значительнейшее неправдоподобие — бродячие актеры в Эльсиноре знают пьесу, в точности изображающую смерть отца Гамлета, — Грег добавляет к своему ошеломляющему переосмыслению «Гамлета» новую, еще более сногсшибательную деталь. Ответ, который попытается дать на это Довер Уилсон, чтобы спасти то, что еще можно спасти, — то, что Гамлет просит дополнить пьесу некоторыми стихами, дабы адаптировать ее к контексту, — не значит ничего: в его диалоге с актерами нет ни одной реплики, говорившей бы об изменении основной интриги пьесы. А раз все остается как есть, то и пантомима, не претерпевшая никаких изменений, явно свидетельствует, что «Убийство Гонзаго» изображает убийство вливанием яда в ухо.

Оказавшись перед такой зияющей несуразностью, Грег ради объяснения нового неправдоподобия не без оснований наносит последний удар, предлагая вообще перевернуть привычную перспективу, то есть спросить: если принять как данность, что Гамлет стремится вывести на сцену все, что рассказал ему Призрак, то не вдохновлялся ли он и в беседе с Призраком сюжетом этой театральной пьесы, раз уж об ее существовании ему было известно[90]?

Довер Уилсон, стоик и настоящий игрок, понимая, что худшее впереди, в своей книге-опровержении, несмотря на прошедшие восемнадцать лет, признает аргументы Грега не лишенными основания:

«С губ сразу же готова сорваться дюжина „но“. Вы предвидели их все, или почти все, и у вас был ответ на каждое, всегда волнующий и в целом явно убедительный»[91].

Такая обоснованность предположений Грега заслуживает более подробного рассмотрения. Ведь если даже его прочтение и является одним из самых экстремальных по той бесцеремонности, с какой оно обращается с шекспировской пьесой, — это всего лишь одна из тысяч гипотез, некоторым из коих, как мы уже видели, тоже не занимать боевого задора. Потому что дело не только в забавной стороне таких гипотез — проблемой становится сама их множественность.

Она, проблема, на сей раз состоит не в той технике, какая используется, дабы произвести это множество предположений, а в ценности полученных результатов. И если о «Гамлете» можно сказать всего понемножку — а если вдуматься в доводы Грега, как-никак признанного специалиста-шекспироведа, то вообще трудно определить, где кончаются пределы дозволенного, — то какова же степень правдивости и истинности в прочтениях, которые, кажется, могут бесконечно дополнять друг друга?

*

О том, что множественность возможных прочтений составляет проблему сама по себе, вне используемых методов, говорится еще в текстах Фрейда о сновидении. Там же дается и ключевое понятие его герменевтики, понятие сверхдетерминизма, составляющее сердцевину его рассуждения о сознании и многозначности. Замечая, что анализ сновидения, с одной стороны, приумножает ассоциативные нити, а с другой — никогда не может составить из них исчерпывающее прочтение, Фрейд выдвигает мысль, что сновидение сверхдетерминированно. Из этого он выводит, что каждый элемент сновидения находится в зависимости от нескольких мотиваций, но еще и то, что текст, взятый в его целостности, может прочитываться по-разному.

Ибо необходимым следствием понятия сверхдетерминированности является понятие сверхинтерпретации. Сновидение не укладывается в единственную интерпретацию. Богатство его содержания таково, что оно может вместить несколько, даже большое количество интерпретаций, при этом не исчерпавшись совершенно и не достигнув закругленности и блокировки смысла. Сверхдетерминированность требует еще и принимать в расчет расхождения между анализируемыми фактами и речью интерпретатора.

Хотя родилась эта пара сверхдетерминированности и сверхинтерпретации в работах о сновидении, она вполне уместна и в других контекстах, и особенно в области лечения Факты, подвергшиеся анализу, или мнения, высказанные во время психоаналитического сеанса, не позволяют свести себя к единственной интерпретации. Они также располагаются на пересечении множества переплетающихся нитей, и не только возможно, а даже необходимо комментировать