Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

Но особенно она характерна формой достоверности, которой способствует такой тип прочтения: и верифицированная, и поддающаяся верификации, она совершенно нефальсифицируема. И правда, трудно себе вообразить — даже если руководствоваться куда менее ясными критериями, чем критерии Поппера, — при каких условиях ее можно счесть и истинной, и ложной. Иначе говоря, трудно точно определить, на каких условиях она может быть признана недействительной и как заставить автора признать, что он ошибается.

Если идея о том, что старый Гамлет покончил с собой, нефальсифицируема, то интуитивно подкрепить такую догадку мог бы разве что картонный вымышленный персонаж, не имеющий других доказательств, кроме двусмысленных выдержек из текста, которые каждый читатель додумывает и переживает во время чтения. А поскольку в реальном мире невозможно встретиться с участниками драмы и спросить у них, что же произошло на самом деле, надо отнестись к подобной гипотезе как к одной из производных работы по дополнению, которая представляет собою не частичное добавление к тексту, а саму суть его прочтения.

*

Раз уж единственное истинное прочтение иметь невозможно — стоит ли из кожи вон лезть в поиске точных признаков того, что то или иное прочтение ложное? Но уж если стоит, то никакому предположению не переплюнуть гипотезы Эдварда П. Вайнинга, высказанные им в работе с многообещающим названием «Тайна Гамлета»[94]. Вместе с нами и с большинством придирчивых читателей убежденный в том, что в пьесе скрывается некая тайна, Вайнинг находит ей простое решение: Гамлет-де на самом деле был женщиной.

Доказательств этому искали уже так много лет, что в них, как в физическом, так и в психологическом смысле, не было недостатка, во всяком случае для тех, кто разделяет взгляд на женский пол, свойственный писателям конца XIX века. Хрупкое сложение, чувствительность, повышенная эмоциональность, вплоть до чрезмерного внимания к климату и ароматам духов: вот сколько примет, которые, в конце концов, можно счесть женскими.

Если принять такую гипотезу, то центр тяжести любовной интриги перемещается на пару, никогда ранее не привлекавшую внимания: это пара Гамлет — Горацио. Отмечая, что Горацио — единственный персонаж, с кем Гамлет не проявляет никакой агрессивности, Вайнинг видит в отношениях двух молодых людей нечто большее чем дружба. И доказывает, что эта влюбленность Гамлета может объяснить его отношение к Офелии, которой он в приступе ревности якобы бросает упрек, что та неравнодушна к Горацио.

Подобное сокрытие настоящего пола Гамлета, возможно, обрело бы исторические истоки в том же событии, что и гипотезы Андре Грина и Николя Абрахама: мы имеем в виду поединок Гамлета-отца с Фортинбрасом-отцом, происходивший как раз в тот день, когда Гамлет появился на свет. Если король, что вполне правдоподобно, был тогда ранен и сам — то для Гертруды и ее доверенных придворных очень важно было утаить, что у короны больше нет наследника мужского пола, вот откуда и мысль солгать о поле новорожденного.

Разумеется, текст местами явно противоречит этой гипотезе, и к тому же маловероятно, как чистосердечно признает и сам Вайнинг, чтобы Гертруда даже при встречах тет-а-тет продолжала обращаться к дочери «сын мой». Однако в таком открытом произведении всегда остается возможность интерпретативного вывода, и Вайнинг, не теряя хладнокровного рассудка, замечает, насколько это вполне человеческая черта — якобы Гертруда, вынужденная весь день притворяться в обществе, будто Гамлет ей сын, невольно ошибается и вечером.

Изначально бессмысленная, гипотеза Вайнинга черпает подтверждения в многочисленных примерах из других шекспировских пьес с их нередкими переодеваниями героинь в мужчин, однако там это не скрыто от зрителя. И она в прямом и реальном виде предвосхищает множество психоаналитических гипотез, настаивающих на женственности и бисексуальности Гамлета. Который навсегда унес в могилу этот свой секрет, а посему правду невозможно установить с полной точностью, если только не предположить, что текст самодостаточен, и не изобрести критерий, который позволит выяснить литературную правду и признать ее ложной.

*

Легко продемонстрировать и оборотную сторону подобной слабости литературной правды. Иной способ подвергнуть сомнению правдивость критических выступлений — это изучать вариации не интерпретативные, а текстуальные, задавшись вопросом, что еще могло бы в них найтись и что произошло бы с предложенными прочтениями, если бы на сей раз текст Шекспира подвергся изменениям.

Гипотезу эту высказывал Лакан на одном из своих семинаров:

«Но в конце концов, разве все это не позволяет нам сказать (нам, околдованным некой непостижимостью, завязанной на схему, окружающую для нас нечто вроде неприкасаемого, диалектически не развивающегося характера), что все в целом перевернуто с ног на голову? Я хочу сказать, что так же точно могло быть, что Гамлет, накинувшийся на собственного отчима, находит в этом, в конечном счете, повод утолить собственное чувство вины, отыскав настоящего виновника вне себя самого»[95].

Не выглядит ли логичнее априори и то, что Гамлет, влюбленный в собственную мать, склонен избавиться от нового соперника, что тоже отмечает Лакан:

«…загадка, которую мы силимся разрешить… это то самое желание, о котором и идет речь, потому что это желание, открытое Фрейдом, желание собственной матери, оно и порождает соперничество с тем. кто обладает ею, это желание. Боже мой, должно бы развиваться в том же направлении, что и действие»[96].

К гипотезе Гамлета решительного и готового на все, устроившей бы Эллу Шарп и приближавшейся бы к суждениям, вслед за Сантаяной объясняющим колебания Гамлета лишь тем, что Шекспиру нужно было держать напряжение целых пять актов, вполне применимой оставалась бы суть фрейдистской интерпретации. Эта гипотеза не имеет строгой связи с текстом, она скорее связана с более неопределенной и придуманной конфигурацией, в которой, конечно, текст играет значительную роль, однако интерпретация не исчерпывается только им.

Как уже показал Фрейд в опыте с грифом на полотне Леонардо — который на самом деле оказался коршуном, но это не изменило интерпретацию, — изменчивость произведения составляет парное соответствие интерпретативной изменчивости. Так же как одно и то же произведение может порождать разные прочтения, каждый раз основанные на одном из единичных текстов, так и одно прочтение может оставаться эффективным, если общее произведение претерпело изменения, даже в самой своей глубине.

*

Столкнувшись с проблемой нефальсифицируемости, важно не оказаться меж двух огней — с одной стороны, отрицания специфичности подобных психологических прочтений, а с другой — их явного утрирования.

Специфичность таких прочтений основывается на теоретическом поле, которое не сможет конкурировать с научными моделями То, что большинство их не фальсифицируемы и они легко могут сосуществовать, дополняя друз друга, а не опровергая, вовсе не умаляет их силы и способности — а