Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

Идея переплетения нитей еще более применима к литературному произведению, в котором первоначальный смысл усложняется самим процессом сочинения. Понятие сверхдетерминированности, по-видимому, окажется уместным и здесь, поскольку оно как раз акцентирует множественность смыслов, несомых или таимых текстом, ту самую множественность, которая и делает интерпретативную деятельность неисчерпаемой.

Но тут сразу становится ясно, как это понятие сверхдетерминированности, залог многообразия и толерантности, еще и открывает пространство, проблемное с точки зрения эпистемологической. То, что один объект смог вызвать большое количество интерпретаций, может объясняться, разумеется, его сложностью или пристальным изучением интерпретатором, но тут верно и суждение более негативное — это может быть доказательством того, что, в бесконечном смысле слова, все что угодно может быть сказано и совместимо с чем угодно.

И потому в утверждении, что сновидение или текст неисчерпаемы, звучит не столько восхищенное признание глубины, сколько сожаление о зияющей разнице между объектом и старающимся его раскусить методом, разнице, которая конкретно возмещается непомерным количеством гипотез прочтения.

*

Такая бесконечная совместимость — которую «Гамлет» иллюстрирует почти в карикатурном виде — выглядит еще проблематичнее, если посмотреть на научную сферу, где вовсе не кажется столь очевидным, что один и тот же факт способен так легко поддаваться множеству прочтений.

Поскольку это напрямую касается интерпретативных систем, каковой является в том числе и психоанализ, — тут небезынтересно напомнить о предложенном Карлом Поппером различии между верификацией и фальсификацией[92]. В противоположность тому, что принято обыкновенно полагать, по Попперу, верификация не является верным научным критерием, ни даже показателем точности, поскольку она слишком тесно связана с личным ощущением. Несомненно, что любая интерпретация заботится об опоре на примеры, которые интерпретатор приводит в качестве доказательств, но в конечном счете определяющей силой выступает его личная убежденность. Как замечает Поппер, удостоверить можно все что угодно, и любой верующий беспрестанно находит все новые аргументы в пользу своих верований.

Совсем иное дело — критерий возможности опровержения, основывающийся не столько на поиске истины, сколько на поиске условий неверного. Высказывание может быть признано опровергнутым (фальсифицированным), если будет точно указано, при каких условиях оно может оказаться недействительным. Такое уточнение — уже не имеющее ничего общего с верификацией — вводит элемент риска, поскольку тот, кто высказывает фальсифицированное суждение, может оказаться в положении опровергнутого, притом в соответствии с точными и заранее известными условиями.

Упрекая психоанализ и другие интерпретативные системы в их неопровергаемом характере, Поппер не отрицает их значения, а оспаривает их право на научность. Тем самым он пытается провести разделительную линию между сферой точных наук и сферой наук общественных, основывая такое разделение на условиях отмены некоторых недействительных высказываний.

Тут важно не ошибиться, как происходит с некоторыми фрейдистами, делавшими из позиций Поппера вывод, будто исключение интерпретативных систем из сферы науки сродни каким-либо санкциям. Отнюдь нет — в них даже не запрещается видеть подлинно научные изыскания, которые раскрывают нам пространство иной подлинности людей и текстов, свободное от обязательных правил и пределов, не соответствующих их замыслу.

*

Ничуть не будет преувеличением сказать, что в литературной критике вполне возможны фальсифицируемые высказывания, в том числе и в области психологических прочтений. В этом возможном варианте выступают два типа высказываний. Первое — речь идет о некоторых точных высказываниях, опирающихся на текст произведения, которые можно сформулировать достаточно подробно, чтобы они давали возможность опровержения. Второе — высказывания, касающиеся биографических фактов и подпадающие под власть приведения таких фактов.

Но и в том, и в другом случае легки увидеть, как то, что мы называем логикой множественности, повсюду делает возможности фальсификации недействительными. Что до биографических деталей, то фрейдистские утверждения о зависимости написания «Гамлета» от смерти отца Шекспира несомненно можно признать недействительными. ознакомившись с тем, что было известно еще во времена сочинения пьесы, и в этом смысле они фальсифицируемы. Хотя это не полностью перечеркивает весь комплекс фрейдистской интерпретации, включая важность фантазмов.

Что до высказываний с опорой на текст произведения, не представляющих никакого интереса и вполне соответствующих критерию Поппера, то самые оригинальные совершенно не поддаются фальсифицированию. Это верно, скажем, в отношении прочтений, опирающихся на бессознательное персонажа, в которых трудно выбрать что-нибудь, что могло бы сделать их недействительными, как и тех, которые касаются его детства или событий, предшествующих началу пьесы, не говоря уж о событиях последующих. Согласимся, что предыстория текстов хотя и открывает широчайший простор воображению, при этом не предлагает никакой серьезной почвы для оспаривания.

Конечно, всегда можно возразить, что границы, мол, зафиксированы самим текстом. Но он то чаще всего как раз почти не дает прямых аллюзий на факты придуманные, которые для тех, кто отстаивает подобную гипотезу, разбросаны по всему произведению в виде смутных следов. Если принять идею, что значительная часть загадок произведения объясняется событиями, о которых не говорится напрямую и которые предшествуют тем, о каких в нем рассказывается, — то возможно, что в запасе еще и некие другие события, оставленные где-то в виртуальном прошлом, и их додумывание в конце концов не преминет озарить текст неопровергаемыми знаками.

Возьмем для примера одно из самых недавних прочтений «Гамлета», предложенное Джоном Делопо. Отдавая должное замечаниям Грега и его опровержениям, сделанным не только Довером Уилсоном, но еще и Т. С. Элиотом и трудами фрейдистов. Делопо вслед за предшественниками стремится осознать все несообразности пьесы, а особенно обстоятельства убийства. И вот, посчитав малоправдоподобным, чтобы убийца вливал яд в ухо своей жертвы, предлагает понимать слово «яд» как метафору и предположить, что так названы те слова, что Клавдий прошептал на ухо отцу Гамлета, и ими он его и прикончил:

«Внимания прошу, брат мой! Навострите уши и слушайте меня хорошенько. Та, кого вы считаете своей женою, на самом деле моя жена. Тот, кого вы зовете сыном, — не ваш. О да, это скандально! это позорно! это ужасающе! Но это так!.. и поверьте мне, я скажу об этом всему свету и это обернется всеобщим крахом… если только вы не готовы со мной поторговаться: ваша жизнь в обмен на достойное сохранение жизни моего сына и вашей репутации. Вот флакон со смертоносным ядом [дает его ему]. Если вы соизволите его выпить, я предприму все, чтобы вашу смерть сочли несчастным случаем. Вы меня понимаете? Что скажете, о брат мой?»[93]

И вот под натиском Клавдия отец Гамлета якобы покончил с собой. Эта волнующая гипотеза обладает достоинством — она проясняет много загадочных пунктов, в числе которых ночные блуждания старика Гамлета (в христианстве самоубийца не обретает вечного покоя).