Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

Она просто применяется не столь явно и подчеркнуто, но при этом никуда не пропадает — ее нельзя считать отсутствующей. Из нее можно даже вывести альтернативные гипотезы вроде «теории второго зуба» Поллара, согласно которой Клавдия повергло в такое замешательство именно раздражение от того, что его дважды поставили лицом к лицу с собственным преступлением.

Не говоря уж и о тесной связи этой теории психики с тем, что мотивирует к ее применению, а именно — с теорией текста. Оппонируя не только Грегу, но и Элиоту, Брэдби и всем тем, кто, полагая, что проблема кроется не в персонаже, а в авторе, принялся коллекционировать несообразности пьесы, Довер Уилсон отвергает даже мысль о том, что в пьесе Шекспира можно найти хоть какой-нибудь недостаток, и невозмутимо заявляет в финале углубленного изучения построения «Гамлета»: «В „Гамлете“ нет ни малейшей небрежности, в которых можно заподозрить другие пьесы. Чем больше его изучаешь, тем тоньше и безошибочней выглядит техника исполнения»[66]. Теория, совершенно очевидно куда более герменевтическая, нежели релятивистская, предписывает всем прочтениям быть исчерпывающе и идеально связными.

*

Модель критического прочтения, предлагаемая нами здесь, держится, таким образом, на двух осях, которые мы обозначили бы как перекрестные. Первая ось — представим ее себе как горизонтальную — это ось выборки текстуальных единиц; она сопровождается активной работой воображения. Вторая — вообразим ее вертикальной — это ось концептуализации этих единиц. И та и другая — поле для работы, в одном случае ее можно назвать работой по выборке, а в другом — работой по концептуализации.

С нашей точки зрения, выборка и концептуализация — не раздельные или последовательные движения, но единый процесс встречи с текстом. Цитировать нейтрально невозможно — поскольку сам выбор и прочтение любого из фрагментов в явной транспарентности его отбора определяется концептуальными требованиями теории выборки.

Здесь мы снова сталкиваемся с уже отмечавшимся раздвоением между герменевтическим и релятивистским подходами. Герменевтический подход предпочтет выборку по отношению к концептуализации. Не пренебрегая последней и той трансформацией, какой она подвергает сюжет, этот подход будет подразумевать, что в тексте уже существуют единицы смысла, сформированные заранее, из которых он своей теоретической работой извлекает вторичную логику.

Релятивистский подход, напротив, предпочтет важность концептуализации. Не отрицая, что основной текст существует, он отвергает, что к нему возможен открытый подступ. Отбор происходит с того момента, когда он определяется игрой концептов теории выборки, которые не описывают и не приводят в некую форму существующую текстуальную реальность, но конструируют ее.

Герменевтический подход — а в сфере литературной критики у нас преобладает именно он — по умолчанию утверждает единственность литературного текста или, если угодно, смешивание главного текста с текстами единичными. Релятивистский же подход, наоборот, отвергает возможность унификации и видит в концептуализации — которая для него не что иное, как форма текстуальной выборки, — одно из действий силлепса, позволяющее забыть, что, даже говоря об одном и том же, невозможно говорить об одном и том же.

Глава вторая. Логики множественности

Пусть даже разнообразие теорий в той же степени, что и выборка фрагментов, способствует множественности прочтений — все-таки его, несомненно, недостаточно для объяснения такого изобилия гипотез, какое породил в литературной критике «Гамлет». Еще менее оно позволяет понять, как противоречащие друг другу прочтения иногда весьма гармонично сосуществуют, словно в эту пьесу, способную вместить в себя бесконечность, может вписаться все на свете вместе с собственной противоположностью.

В действительности множество предположений объясняется не только разнообразием применяемых теорий, но еще и логикой прочтения, которую подпитывают кое-какие из этих теорий. Мы выскажем здесь гипотезу, что такая логика усиливает интерпретативную множественность, то есть порождает различные прочтения, и даже априори противоположные, которые могут дополнять друг друга и даже сосуществовать, давая в полную меру развернуться диалогу глухих.

Особенно такой логикой прочтения известен психоанализ, и в этой главе мы позаимствуем примеры именно из него. Но обращаться будем не только к нему — поскольку и другие теории, и отмеченные и не отмеченные его влиянием, эффективно черпают из этой логики развития способы вылущить смысл.

*

В первую очередь отметим, что если возможных теорий может быть множество, то и каждая из них, взятая в отдельности, тоже является множественной, ибо она — носительница внутренней множественности. Воспользоваться теорией на самом деле не значит обратиться к монолитному телу, а самому творчески изобрести свою теорию.

Прежде всего — на одну-единственную теорию ссылаются редко. Чаще мы имеем дело с чем-то вроде «петчворка», когда главенствующая теория обогащается или соединяется с теориями вторичными. Кстати говоря, теория, а психоаналитическая в особенности, есть пространство с нечеткими границами, внутри которых необходимо сделать выбор, особенно когда ее концепты — если речь к тому же о таких многозначных терминах, как «интроверсия», «истерия», «стремление к убийству», — обладают немалой гибкостью, если их применять к различным литературным контекстам.

Так, Жак Седа не без основания замечает, что в психоанализе лишь приблизительно можно говорить о концептах, — настолько неясны абстрактные термины, которыми он пользуется, и столь решающая роль у того, кто их применяет:

«Условие аналитического мышления заключается в невозможной ориентировке на концепты, устойчивый опыт, результаты, отделенные от движения даже тех мыслей, которые их породили и которые могли бы дать материалы, способные составить теорию, собранную по принципу детских конструкторов. Впрочем, тут, видимо, стоило бы пойти еще дальше и утверждать, что в психоанализе нет (или мало) знания и опыта, нет (или мало) прогресса, нет связи с общецелокупным знанием, нет соблюдения правил и нет даже концепта в философском смысле этого термина»[67].

То есть любая теория, особенно попадая в сферу фрейдизма, вдруг обнаруживает себя переосмысленной и воссозданной заново теми, кто взялся ее использовать. «Хватит уже, — замечает Франсуа Рустанг, — слушать, как психоаналитики рассуждают между собой; я говорю о тех психоаналитиках, что дали себе труд теоретизировать на примере самих себя, хотя бы чтоб понять, что они ведут диалог глухих, и по крайней мере чтобы сделать ближе их психоаналитический опыт и манеру предаваться фантазиям»[68].

Такая нечеткость теоретических границ становится еще явственней, когда автор заимствует у психоанализа лишь некоторые элементы, нужные только для иллюстрации отдельных выкладок. Именно так происходит в случае с Грегом, который в статье, не слишком отягощенной влиянием психоанализа, иногда, ничуть не смущаясь, подкрепляет кое-какие из своих гипотез «подсознанием» Гамлета.

Характерная черта такой гибкости — вопрос: какой диагноз поставить Гамлету? Несомненно, его случай особый из-за множества противоречащих друг другу симптомов, продемонстрированных им по ходу пьесы, и другие