Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

случае для критика, не означает просто пробежать глазами выбранные места, дав волю собственному воображению, — это значит еще и воспринять эти места сообразно определенной теории восприятия, внешней по отношению к этим фрагментам и потому детерминирующей полученные результаты.

Здесь в игру вступает иной аспект критического прочтения, а именно — владение концептуализацией. Концепты теории восприятия глубоко влияют на литературный текст, последовательно подгоняя выбранные куски под часть этой теории. Как и действия по выборке, они представляют собой настоящий труд, и литературный, и психический, который составляет суть всякого критического прочтения. Для нас обязательно выявление этой работы и ее законов, если мы хотим успешно завершить наше расследование и, после стольких веков ошибок и сомнений, наконец-то разрешить заданную нам загадку.

*

Пример, позволяющий оценить значимость теории, — это различие между прочтением Фрейда и теми прочтениями, какие выдвигают теоретики психики, некогда близкие к нему, но позднее от него отошедшие.

При рассмотрении нескольких прочтений «Гамлета», предложенных юнгианцами, хорошо видно, как именно теория, которой они руководствовались при прочтении, приводила их к сделанным умозаключениям. Например, Петер Доу Дебстер объясняет колебания Гамлета задержкой в его индивидуации — это юнгианское понятие, оно определяет такое состояние пациента, при котором, если применять соответствующий метод лечения, пациент должен суметь увидеть себя как целостность, осознающую сильное влияние бессознательного: в этом смысле Гамлет, слишком захваченный своей сознательной жизнью, уделяет слишком мало внимания своей жизни бессознательной[52]. Другой критик-юнгианец, У. И. Д. Скит, в своей книге о меланхолии у Шекспира, анализирует психологию Гамлета, исходя из понятия интроверсии, и объясняет его поведение трудностями в построении самого себя как удовлетворительной «персоны», приемлемой «личины», способной защитить его от нападок мира[53].

Другой великий диссидент психоанализа, Альфред Адлер, прочитывает «Гамлета» в русле своих рассуждений о комплексах превосходства и неполноценности, которые и привели к его разрыву с Фрейдом. Объявляя убийство социально приемлемым только в случаях самозащиты, он показывает, что Гамлет чувствует себя способным убить короля лишь с того момента, когда ему приходится обороняться и он вынужден защищать свою мать. Так пьеса сводится к рассмотрению пациента, охваченного парализующим комплексом неполноценности и обретающего в себе физические силы преодолеть его в крайней ситуации[54].

И если теперь мы обратимся к примеру Отто Ранка, то ничуть не удивимся, обнаружив в его прочтении отголоски его излюбленных теоретических тем, начиная с мотива инцеста, который можно отыскать в пьесе Шекспира без особого труда. Продолжая прочтения Фрейда и Джонса, Ранк делает основой собственной интерпретации схему эдипова комплекса, настаивая на амбивалентности Гамлета по отношению к обоим родителям. Таким образом, Гертруда одновременно выступает и как неприкасаемая девственница, и как женщина, предназначенная другому. Умирая одновременно с ней, Гамлет исполняет бессознательный обет вернуться в материнское лоно[55].

В каждом из этих случаев основные концепты теоретиков, все-таки значительно отличающиеся друг от друга, вполне правдоподобно накладываются на текст, который, кажется, задним числом только их и ждал, чтобы его наконец смогли объяснить. Их никак не назовешь несовместимыми — тем более что речь в них о разных сегментах текста, — но они и не полностью эквивалентны и не совпадают, и их мирное сосуществование подчеркивает значительность теории восприятия в создании гипотез прочтения.

*

Такого обращения к теории могло бы хватить для различения одного текста от другого с помощью динамики теоретического силлепса, аналогично тому, что мы разобрали в первой части.

Даже если процитированные или упомянутые фрагменты будут совершенно идентичными, из этого не следует, что столь же идентичны и тексты, независимо от соображений, высказанных в предыдущих главах. Прочесть текст «Гамлета» — еще ничего не значит. Читать всегда означает чтение в соответствии с теорией, которая чаще всего — хотя и не только — относится к области литературной критики.

Даже если допустить, что приведенные цитаты — явно или скрыто — подобны друг другу, они не могут целиком сводиться к собственно тексту. Даже в динамичном процессе своей выборки они уже структурированы теорией, предпочтенной для их понимания. Они, разумеется, играют подтверждающую роль — но лишь потому, что заранее были готовы к ней.

Исходя из этого, никакая цитата не может быть нейтральной, или, предпочтительнее сказать, не совпадает сама с собою. Любое цитирование уже представляет собой динамическое движение теоретического силлепса, преобразующего текст, и оно тем опасней, чем более неуловимо в момент движения. Между просто фразой из текста и процитированной фразой пролегает глубокая трансформация, переход от буквенной системы к системе концептов, переход неощутимый, которого, вопреки очевидности, вполне достаточно, чтобы текст стал отличаться от самого себя.

Характерный пример иллюзий, к которым приводит прозрачная концепция теоретической деятельности, встречаем в семинарах Лакана о «Гамлете». Развивая часть теории скорби, продолжающей и развивающей теорию Фрейда, Лакан в таких выражениях комментирует сцену на кладбище: «Мной не использовано ни единого слова, которого не было бы в тексте. Он это говорит — „Но, право же, своим кичливым горем меня взбесил он“. Иными словами, именно в скорби Гамлет вновь чувствует себя мужчиной»[56].

Невозможно утверждать, как это делает здесь Лакан, — к тому же имея дело с текстом, до такой степени открытым множеству возможных прочтений. — что у него нет ни одного слона, которого не было бы в тексте. Идея буквального прочтения произведения не имеет особого смысла. Отличающееся строгой правильностью выступление Лакана — к которому мы еще вернемся — ни на миг не имеет дела с цитатами из текста, очищенными от всякой работы мысли, а имеет уже с цитатами, реорганизованными в соответствии с функцией демонстративного умысла. Как бы ни увлекала его рефлексия о психике, но в шекспировском тексте не больше «гомологичного соответствия нарциссическому отношению к самому себе и к образу другого»[57], чем «влечения истерика» или «одержимого»[58]. Шекспир, как замечает сам Лакан, не только «не держал в уме подобных штучек»[59], но он их еще и не писал. А точнее, сегодня он может выглядеть написавшим такое только в свете теории, которая, оставив в неприкосновенности все элементы драмы, тонко преображает каждый из них, чтобы заново накладывать друг на друга.

*

Иной, обратный характерный пример значения теории в интерпретации дает нам Рене Жирар, который, будучи далек от лакановского стремления считаться продолжателем Фрейда, предлагает, в русле размышления о желании, прочтение, альтернативное фрейдистскому.

Рене Жирар особенно враждебно настроен к типу прочтения, навязываемому психоанализом, и, критикуя его «эротический императив»[60], с жаром оспаривает тезис Джонса о сомнениях Гамлета:

«…от какого зла он страдает? На этот вопрос вам сейчас точно