Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

ответит доктор Эрнест Джонс. Он, личный друг и биограф Фрейда, воспитанный в этом серале, прекрасно знает его кулуары. Этот человек науки все время посвящает изучению пациента. И ни на мгновение не сомневается в тяжелейшем характере гамлетовского сомнения, — а сам сомневается в том, какую же из двух патологий лучше выбрать при том, что обе кажутся одинаково ужасными: истерический паралич воли и характерное безволие. Но существует и другой пункт, в котором не усомнится ни один психоаналитик. Эрнест Джонс, как до него Полоний, убежден, что проблемы Гамлета — исключительно сексуального характера»[61].

Этому посылу, который он называет «фрейдистской вульгатой», Рене Жирар противопоставляет простейший довод:

«„Гамлет“ восходит к трагедии мести, жанру низкому и в то же время обязательному для шекспировской эпохи, так же как в наше время для любого телесценариста неизбежна работа с жанром „фильмов с саспенсом“. В „Гамлете“ Шекспир, сталкивавшийся, как любой другой драматург, с необходимостью беспрерывно писать трагедии одного и того же типа, использует возможность для почти публичного спора о проблемах, которые я попытался определить. Усталость, испытываемая им как от темы мести, так и от катарсиса, по-видимому, зашкаливала, ибо в „Гамлете“ она в центре пьесы и ярко выражена, но в то же время подана с иронией и двусмысленностью.

[… ] Из этой неприятной работы Шекспир создает ослепительный театральный шедевр с двойным смыслом. Он хочет лишь сказать о тоске мщения, но делает это так, как имеет он один, в обычной шекспировской манере, то есть разоблачая драмы отмщения, включая и его собственные, смело и дерзко, при этом не полностью лишая зрительскую массу' требуемого ею катарсиса, а себя — публичного успеха, необходимого для его карьеры драматурга»[62].

Довод Жирара, выдаваемый им за очевидность, якобы укрывшуюся от всех предыдущих комментаторов, — то есть то, что Шекспир относился к сочинению «Гамлета» как к нежеланной и тяжелой работе и руководила им скучная обязанность написания очередной трагедии мести, — можно принять постольку, поскольку сам Жирар также склонен исходить как из теории замещения, так в равной степени и из теории миметического, или трехстороннего желания.

И в самом деле, спрашивая, почему же Гамлет постоянно колеблется, а в финале вдруг решается, Жирар обращается к сцене у могилы Офелии, чтобы показать, какую определяющую роль тут играет зеркальное соперничество-совпадение с Лаэртом:

«Увидев, как в могилу Офелии спрыгивает Лаэрт, Гамлет донельзя возбуждается. Куда делся беспечный тон его знаменитых философствований с Горацио — он сменяется неистовым подражанием театральной скорби соперника. В это самое мгновенье Гамлет, побуждаемый миметизмом, решает, что и он может действовать так, как ждет от него общество, иными словами — он делает выбор: стать вторым Лаэртом. И вот он тоже мелодраматически спрыгивает в могилу первой жертвы — при том что уже готов загубить еще много жизней.

[… ] Чтобы придать мщению целесообразность Гамлету необходимо войти в круг желания и соперничества. До сих нор он был неспособен это сделать, но теперь благодаря Лаэрту наконец становится одержим „слабым и бледным духом соперничества“, знаменующим окончательную фазу того онтологического зла, которое так часто встречается в творчестве Шекспира»[63].

Итак, эта миметическая теория необходима Жирару, чтобы продемонстрировать: основной посыл пьесы — отказ разрабатывать тему мести. С ее помощью он ясно показывает, как Гамлет без сильнейшей мотивации, каковую представляет зрелище его двойника, не преодолел бы самую трудную проблему насилия, к которому его подталкивает все происходящее. И что пьеса изображает не последовательное возрастание желания, а преодоление преграды, которого не могло произойти без встречи с Лаэртом.

Если предположение Жирара и способно заменить прочтение Джонса, еще и обогатив его, — оно само зависит от теоретической системы, основанной на понятии миметического желания. Полагать, что гипотеза подкрепляется текстом, не было бы ни неверно, ни безынтересно, но текст способен подкрепить ее лишь будучи подогнанным к той теории, которая его описывает. В этом прочтение Жирара не ближе к тексту Шекспира, чем прочтение Джонса. Или, скорее, оно близко и даже совпадает с ним — но только если говорить о тексте единичном, позаимствовавшем действие пьесы, чтобы в нем уже опереться на закладки, оставленные этим же прочтением.

*

В действительности — как в случае с Фрейдом, так и с параллельными или конкурирующими теориями, какие мы только что рассматривали, особенно Юнга, Лакана и Жирара, — мы имеем дело с совокупностью текстов, в высшей степени структурированных концептуально и, вследствие этого, производящих настоящую перестройку литературного текста, переводя его в другой язык, нежели тот, на котором он был написан.

Но такая теоретическая перестройка может оказаться намного легче, если используемая теория не столь догматична и состоит из элементов, заимствованных у разных теорий. Так и есть в случае с книгой Джона Довера Уилсона «Чтобы понять Гамлета», целиком посвященной опровержению статьи Уолтера Уилсона Грега о сцене пантомимы.

Стараясь найти объяснению тому, что выглядит явным неправдоподобием, — отсутствию какой бы то ни было реакции Клавдия на сцену, изображающую его преступление, — Довер Уилсон развивает идею, что в этот момент король просто занят разговором с Полонием и Гертрудой о состоянии здоровья Гамлета и поэтому не удостаивает вниманием первую часть спектакля:

«И когда Гамлет призывает зрителей взглянуть на них — видны три склонившиеся друг к другу головы. Они шушукаются, их шепот, должно быть, становится слышнее, когда сам он умолкает. Каждый твердит аргументы в пользу собственного суждения; каждый пылко отстаивает ложный след, более всего ему льстящий. Есть о чем поспорить битый час, особенно если дебатами руководит Полоний. Поэтому они вовсе не следят за происходящим на сцене; пьеса вовсе их не интересует; все внимание сконцентрировано на безумии Гамлета»[64].

Короче, король просто отвлекся. И таким образом ясно видно, какое огромное место в опровержении Довером Уилсоном тезиса Грега отдано сфере воображения, работе по дополнению — и она совершается не более in abstracto, чем у предшествующих авторов, даже при том, что критик не ссылается ни на какую конкретную теорию. На страницах его книги полностью дорисовывается психологическая концепция персонажей[65], позволяющая ему достроить взаимодействие между ними, якобы и ставшее причиной такой слепоты Клавдия.

То есть книга Довера Уилсона, основанная на том, что можно было бы назвать минимальной теоризацией, все-таки не так уж свободна от всех теорий. Теория психики, незаметно окрасившая все прочтение, обращается к выборкам из текста точно так же, как и рассмотренные в предыдущих примерах и куда более догматичные теории Жирара и Лакана.