Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

персонажи, да хоть из того же «Гамлета», едва ли с той же легкостью подошли бы под такое же количество определений болезни. Получается, в тот или иной момент Гамлету были поставлены все диагнозы — от невроза до психоза, причем вполне аргументированно, что главным образом свидетельствует об эффективности психоанализа[69].

Действительно ли психоанализ, как стремится убедить Рустанг, по большей части склонен к формированию неясных понятий и лично окрашенному теоретизированию? Абсолютизировать тут трудно, но некоторые его характерные черты, например видное место, какое он отводит в мыслительной деятельности субъекту, в любом случае видят смысл в признании теоретической изменчивости. Изменчивости, которая есть изнанка или симметричное отражение динамичной изменчивости текста, объясняющей внимание к работе по выборке и превращающей прочтение в случайное сочетание фрагментов высказанного.

*

Эта изменчивая динамика фрейдовской теории, частично опирающаяся на природу своих же собственных концептов, особенно замени в процессах восприятия произведения бессознательным, то есть первичных процессов. Описанные Фрейдом в его первых работах о сновидении, они функционируют отлично от вторичных процессов сознательного мышления. Так, им неведомы понятия времени и смерти, и они являются частью иной темпоральности, нежели темпоральность бодрствующего мышления. И повинуются они особой энергии, называемой «свободной», которая заставляет быстро сменять друг друга представления, следующие за формами связей, неизвестными сознательной логике. Но главное — им неведомы противоречия и логические принципы, которые она позволяет создавать. Например, разница между «да» и «нет» — лежащая в основе классической логики — отсутствует в бессознательном, где высказывания или представления, в реальной жизни несовместимые, существуют без противопоставления.

Для этих процессов и их функционирования характерно понятие амбивалентности, порождающей связи между противоречивыми чувствами. Например, если любовь и ненависть могут и не быть антиномичными — тогда это нарушает систему противоположностей, на которой основывается множество психологических исследований. Однако немало других психических характеристик — скажем, отрицание, которое позволяет показывать сознанию запретное представление при том, что само отрицает его, — или нежелание понять реальность, позволяющее противоречащим друг другу высказываниям сосуществовать, — также восходят к такому сосуществованию противоположностей.

Нежелание понять реальность, кстати, весьма показательно для типа сложности, в который вводит фрейдистское мышление. Противоречивые высказывания, о которых речь, располагаются не на одном уровне психического. Так, тот, кто бессознательно отвергает разницу между полами, признает ее на уровне сознательном. Такое разделение психических уровнен способствует множественности интерпретаций, поскольку противоречащие друг другу высказывания могут следовать одно за другим — интерпретатор просто соотносит их с различными уровнями механизма психики[70]. Две интерпретации, противоположные с точки зрения вторичных процессов рационального мышления, перестают быть таковыми с точки зрения процессов первичных, позволяющих сознательным антиномиям распасться. Сосуществование таких интерпретаций иногда даже предписано фрейдистскому прочтению, с его вниманием к психическому раздвоению.

Таким видится случай с первой загадкой пьесы — сомнением Гамлета, стоит ли убивать отравителя его отца. В большинстве случаев причины, объяснявшие это колебание, не противоречат друг другу. Так, нет несовместимости между классической фрейдистской гипотезой (Гамлет «не может отомстить человеку, устранившему его отца и занявшему его место подле его матери»[71]) и вариантом Джонса, по которому Гамлет опасается, что, убив Клавдия, убьет самого себя[72], и уж тем более с тем, что пишет Уиннмкотт, утверждающий, будто герою трудно смириться с собственной бисексуальностью[73]. Тем более нет несовместимости между этими интерпретациями и лакановским прочтением, по которому Гамлет борется с осознанием желания ввиду невозможного характера объекта, и тем более с тем, что предполагает Коппелия Кая, для которой лучшее объяснение промедления заключено в адюльтере[74], или Шарль Морон — он считает, что убийство Клавдия принудило бы Гамлета одновременно и поступить в сооветствии с эдиповым комплексом, и, убив того, кто поступил в соответствии с эдиповым комплексом, самому вытеснить этот комплекс из сознания его[75].

Другой пример — Курт Эйсслер в «Дискурсе о Гамлете и Гамлете» долго спорит, а не следовало ли понимать Гертруду иначе, нежели в привычных прочтениях, — но, скорее, как прежде всего любящую и заботящуюся о своем сыне женщину[76]. Однако психоанализ позволяет с точностью допустить у матери Гамлета также и радикально несовместимые и противоречащие друг другу черты, которые скорее обогащают характер, нежели придают ему неправдоподобие.

То же самое скажем и о поведении Гамлета относительно Офелии — одна из проблем, о которую вечно спотыкаются читатели пьесы, — поскольку непонятно, почему его причиной не могут считаться одновременно и любовное чувство, и проецирование образа матери (Ранк[77]), и его собственный женский компонент (Уинникотт[78]), и желание защитить ее, избавив от необходимого выбора между ним и Полонием (Эйсслер[79]), и встречи с двойным отражением его двойного обмана (Видерман[80]). Эти интерпретации в психоанализе не просто совместимы, но их совместимость (пережитая как драма) носит определяющий характер, поскольку на ней основано все психологическое правдоподобие.

По этой теме еще можно заметить, что проблема поведения Гамлета по отношению к Офелии, то есть вопрос, симулирует Гамлет безумие или нет, утрачивает свое значение в психоаналитическом подходе, который не обязывает находить твердый ответ, своей концепцией субъекта изменяя проблему совместимости. В этом смысле различные варианты диагноза Гамлету не должны вводить в заблуждение. Помимо того, что мы имеем дело с единичным случаем и нам малоинтересно перенесение на литературных персонажей категорий, не слишком подходящих для существ реальных, — разные варианты диагнозов скрывают не столько заметные различия, сколько подчеркивания аспектов психической деятельности, которые отнюдь не противоречат друг другу во фрейдистской логике[81].

*

Эта проблема противоречивости психики абсолютно оригинально раскрывается в тексте Эллы Шарп, озаглавленном «Нетерпение Гамлета». Отстаивая точку зрения, противоположную традиционной — для которой проблема Гамлета заключается в его нерешительности, — Элла Шарп старается доказать, что герой, наоборот, мучается от чрезвычайного нетерпения:

«Для меня „Гамлет“ — не трагедия промедления, а трагедия нетерпения. Это, с поправкой на разницу образов и несхожесть обстоятельств, так же верно и для „Ромео и Джульетты“, и для „Гамлета“, и „Отелло“, и „Короля Лира“. В этих пьесах герои в самые решающие моменты полны нетерпения и стремления действовать, что обрушивает их жизни на них самих, точно карточные домики. Они неспособны ждать. Такое суждение может показаться парадоксальным в случае с „Гамлетом“, пьесой, представляющей собою лишь бесконечное „откладывание-на-завтра“ действия, вся обстановка для которого готова уже с самого начала»[82].

Для Эллы Шарп, продолжающей исследования о скорби, написанные Фрейдом и Карлом Абрахамом, Гамлет одновременно жертва и скорби, и меланхолии. Причиной скорби — потеря отца, а склонности к меланхолии — утрата его матери и