Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

к каким мы привыкли; но они продиктованы иным жизненным укладом. Их весьма трудно сопоставить или сравнить с вопросами предшествовавшими. При этом они далеко не бессмысленны, особенно когда речь о правдоподобии интриги: некоторые замечания тивов — например, о несообразностях в пьесе или о сомнениях насчет призрака — совпадают с замечаниями, цитированными нами ранее. Но они встроены в совсем иной регистр мышления. Как справедливо отмечает Лаура Боханнан, кое-что было стерто с общей картины.

В этом смысле разницу в постановке вопросов не стоит путать с разницей буквальной или разницей концептуальной. Здесь различается не текст в смысле выборки вербальных единиц и тем более не способ, которыми эти единицы входят в комплекс организующих концептов, а куда более тонкая и сложная материя — совокупность подспудных вопросов, с помощью которых мы исследуем явление и без которых этого явления попросту не существует. Это совокупность установок для принятия произведения, в данном случае отличная от совокупности установок антрополога, иными словами — та манера, которой каждый, исходя из собственной жизни, собственной эмоциональности, своего тела, всех своих личных запросов раскрывается навстречу литературному опыту.

Эта разница в постановке вопросов позволяет с иной стороны взглянуть на такую характерную черну парадигмы, как некоммуникабельность. Вступить в диалог — самая большая трудность для приверженцев разных парадигм не только потому, что они не задают друг другу одинаковых вопросов, но еще и потому, что внутри всего того корпуса «реальности», о которой они говорят, по-разному структурированного вопросами к миру, существует глубокое различие. Некоммуникабельность тем сильнее, чем тоньше все, что вызывает несоизмеримые вопросы. Расхождение между собеседниками зависит не от зияющего противоречия между противоположными концепциями текста — контуры такого противоречия, может быть, еще можно было бы очертить, — а от столкновения разнородных выбранных кусков реальности, поскольку они, полностью пропитанные туманной системой ценностей, тем менее поддаются определениям сами по себе, что не проникают внутрь языка, исключая из системы вербального обмена слова, остающиеся при этом одними и теми же.

В подобном случае некоммуникабельность такова, что точки совпадений или общения с помощью слов — просто обманки, и они не позволяют состояться никакому вербальному обмену. Не поэтому ли и тивы, как Грег, усомнились в галлюцинации Гамлета, не поверив в диалог с Призраком. Все происходит так, словно каждый из собеседников обладает материей языка настолько различающейся, что ни с той, ни с другой стороны разделяющей их пропасти не существует слова, которое могло бы породить резонанс со словом собеседника, даже если оба слова идентичны друг другу.

*

Одним из своих главных достоинств теоретическая позиция тивов считает вопрос, поставленный ребром, — о различии между галлюцинацией и призраком. Они, без сомнения, не стали бы придавать этому вопросу такую степень принципиальности, если бы не принадлежали к культуре, которая, за неимением чего-нибудь подобного призраку, иначе перенастраивает те странные и тревожащие элементы, какие у некоторых других народов называются этим словом. Галлюцинация подразумевает не более чем личное восприятие явления, тогда как призрак, если так можно выразиться, обладает собственным существованием, — конечно, не всегда заметным мирскому взгляду, но объективно констатируемым, во всяком случае очевидным. В «Дон Жуане» герой так же ясно видит статую Командора, как и его слуга, и это называется не галлюцинаторным явлением, а призрачным, и к тому же смерть героя в любом случае свидетельствует. что это не было его сном.

Конечно, есть многочисленные промежуточные состояния — самое безобидное для такой трудноопределимой области, — и они прекрасно вписываются в понятие коллективной галлюцинации, помещенные между восприятием галлюцинации одним человеком и общей галлюцинацией, какую способно вызвать появление настоящего призрака. И тут, разумеется, сторонники рационалистического взгляда на мир не преминут, споря с самим принципом нашего различения, возразить, что призрак всегда и есть некая общая галлюцинация.

Но разделительная черта между галлюцинацией и призраком, или рассуждение об их изначальном различении, чреваты вопросом, который придется поставить: как узнать, что именно в появлении «призрака» нужно отнести на счет феномена, от самого Гамлета не зависящего, в котором он никак не задействован, и что следует приписать его мятущейся душе, дабы пересмотреть опасное мнение Грега.

*

Верил ли в привидения сам Шекспир? Джон Довер Уилсон, который, едва успев сойти с поезда, тут же на много лет погрузился в штудирование трактатов по демонологии, отвечаег на этот решающий вопрос утвердительно. Тогда как Грег, по-прежнему кропотливо подрывая основы, явно не устоял перед искушением счесть Гамлета жертвой галлюцинации, утверждая, что Шекспир, в призраков не веривший, прекрасно это осознавал — гипотеза, с которой Довер Уилсон спорит таким образом:

«Шекспир был драматургическим гением на все времена, и он прекрасно понимал, что делает, — но его разум был сформирован определенной эпохой. [… ] Посему я и настаиваю на том, что вашу личную интерпретацию „Гамлета“, несмотря на ее изобретательность и логическую связность, обесценила мысль ложная: принятый по умолчанию постулат, что Шекспир верит в призраков не больше, чем автор XX века, и что его внутренний мир, как и мир тех его умных зрителей, к которым он обращается особо, рассчитывая быть понятым, не отличается от внутреннего мира современного скептика или даже человека, рассуждающего как вы. Такой анахронизм сродни повязке на ваших глазах — и потому вы слепы к влиянию спиритуализма елизаветинской эпохи на колебания Гамлета. И вот почему, думаю, решение проблемы от вас ускользнуло»[123].

Грег, отвергая возможность веры Шекспира в призраков, опирается на следующий аргумент: в трех других пьесах великого драматурга, где тоже фигурируют привидения, совершенно ясно, что их появление обусловлено чьей-либо индивидуальностью. И вправду так — ведь и в «Макбете», и в «Юлии Цезаре», и в «Ричарде III» привидения безусловно изображены как проекция сознания персонажей. Отчего же в «Гамлете» все должно быть иначе?[124]

Что касается самой пьесы, то Грег, верный своему пониманию пантомимы, которую Клавдий-де беззаботно смотрит, будучи невиновен в убийстве, утверждает, что весь рассказ Призрака — причем именно самого Призрака — можно счесть галлюцинацией. Подвергнув строгому критическому анализу диалоги между Гамлетом и его друзьями, он показывает, что последние сообщают друг другу информацию о Призраке[125]. И если даже все замечают что-то такое на террасе, в любом случае в решающие разговоры с ним вступает один только Гамлет. И Грег настаивает на том, что фразы, приписываемые Призраку, до странности похожи на те, которые по ходу пьесы произносит сам Гамлет[126].

В истории критического шекспироведения Грег — далеко не единственный, кто задавался вопросами о Призраке и сомневался в том, что же такое Гамлет видит