Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

Существо прекрасное, чистое, благородное, повинующееся высшей морали, но без той физической силы, которая и создает героя, рушится под тяжестью бремени, которого оно не может ни снести, ни сбросить; любой долг свят, этот слишком тяжел»[130].

С этим тезисом, разделяемым многими выдающимися авторами, категорически не согласен Джонс — он возражает, что не стоит так уж переоценивать трудность долга, стоящего перед Гамлетом, о чем ясно свидетельствует и финал пьесы. Но это возражение лишь продолжает подобное же замечание Фрейда в основном тексте его «Толкования сновидений». Ибо Фрейд формулирует свою интерпретацию пьесы как направленную против Гёте, то есть против того, кого сам называет одним из первоочередных своих вдохновителей:

«Согласно Гёте — и эта концепция повсюду господствует до сих пор, — Гамлет якобы представляет собою человека, у которого побуждение к прямому действию парализуется чрезмерной активностью мышления („от мыслей бледность поразила“).

Другие авторы полагают, что поэт хотел изобразить характер болезненный, неуравновешенный и неврастенический. Но по ходу пьесы мы можем увидеть, что Гамлет отнюдь не выглядит неспособным к действию. Он действует дважды: сначала под влиянием минутной страсти, когда убивает человека, подслушивавшего за ковром, и затем расчетливо и изобретательно, когда с полнейшим безразличием ренессансного принца отправляет двоих придворных на смерть, предназначенную ему самому»[131].

Рассуждение это у Фрейда стоит как раз перед тем, в котором он излагает версию «эдипова» прочтения «Гамлета» («Так что же мешает ему выполнить наказ, данный призраком отца?»), как будто точно помечая пункт разрыва с определенной критической традицией и как будто подчеркивая важность того, чтобы диалог с Шекспиром происходил в том же времени, что и диалог с Гёте.

Смена парадигмы — если считать таковой гипотезу Фрейда в рассуждении о Гёте — сразу приводит к идее бессознательного. В прочтении Гёте понятию такого типа места нет. Несомненно, его тексту отнюдь не чужда мысль о душевном конфликте, но она очень далека от той гипотезы о внутреннем разделении, на которой строится весь психоанализ.

Отсутствие бессознательного ведет еще и к представлению о понятии текста как свободного от всякой герменевтики. Он мыслится не исходя из глубокой и тайной метафоричности и не взывает к срыванию покровов, какой представляет собою интерпретация психоаналитическая. Так Фрейд ставит новую проблему — проблему бессознательного смысла, заключенного в произведении. Эта проблема предстает как тайна, решение которой может предложить некое прочтение, — тайна, аналогичная загадке Гамлета, ставшего чуждым самому себе.

Совсем не случайно Фрейду, обратившемуся к примеру «Гамлета», понадобились слова Гёте — по его мнению, величайшего из всех немецких писателей. Поскольку неспособность Гёте — или, точнее сказать, неумение — разумно интерпретировать теоретически все, что происходит в «Гамлете», выглядит абсолютно симметричным фрейдовской способности обнаружить и вытащить на свет бессознательное в персонажах, что, если можно так выразиться, является частью психоанализа. То, что писатели не воспринимают открытия психоанализа, слишком веря в то, что им-то нет нужды предаваться теоретизированию, — факт здесь основополагающий и упоминается он вскользь, постольку, поскольку поддерживает принцип фрейдистской интерпретации.

И потому смена парадигмы, если она происходит, приводит не к выборке других сцен и не к поиску иных концептов — когда вместо анемии или неврастении предпочитают истерию, — а к смене вопросов. Психоанализ ставит «Гамлету» совсем другие вопросы, нежели психологические подходы Гёте. Он не пытается выдвинуть иные гипотезы о поведении Гамлета, а изобретает другой способ посмотреть прямо в лицо литературному тексту, создавая конфликтный объект, который работа по прочтению призвана растолковать, одновременно сотворяя другой способ отношений психологии и писателей, — которые, подобно тому как Гамлет не подозревает о своей собственной болезни, сами не сознают, какое знание применяют в своей писательской работе.

*

Именно по этой причине утверждение, которое вслед за Фрейдом и Джонсом мы и сегодня готовы повторить в свете психоанализа. — что его открытия идут дальше Гёте и он-де отвечает на вопрос, который Гёте оставил нерешенным, — наталкивается на огорчительное препятствие: нам придется принять как очевидность, что речь шла бы о двух разных людях из одного и того же текста, прочтение коего становится все изощреннее по ходу истории критической мысли, воспринимаемой в телеологической перспективе, последовательно оттачивающей свои методики.

В таком восприятии произведения могла бы жить и идея о стабильности персонажа, соответствовавшего реальной личности, исследование которой уточнялось бы со временем все больше и больше по мере развития психологии. Стабильность связана с идеей завершенного текста, который не менялся бы со сменой эпох и субъектов, но, недвижимый, просто ожидал, пока теории усовершенствуются и тем самым обретут способность открыть его истинный смысл, становящийся все понятнее по мере хода истории.

В таких условиях задаваться вопросом, кто же прав — Гёте или Фрейд, — абсолютно абсурдная затея. Как и утверждать, что прочтение Фрейда дает более справедливый или более уточняющий подход к пьесе Шекспира. Идея об усовершенствовании критики — стоит лишь допустить, что тексты, которыми пользовались оба автора, нельзя считать одинаковыми, — выглядит столь же нелепо, как сравнение двух географических карт, на которых нанесены две разные страны.

Но и множество других авторов, не столь знаменитых как Гёте, предлагали решение загадки Гамлета, высвечивавшее внутренний конфликт в персонаже еще очевиднее, причем до такой степени, что в нх работах можно увидеть этап, предвосхищающий рождение психоанализа. Неважно, моральный ли это конфликт или интеллектуальный, и насколько его формулировка близка к той, что позже разовьет Фрейд, — но отсутствие ссылки на бессознательное изменяет совокупность представлений о том, что разыгрывается на пути от писателя к читателю[132].

Тут кстати пришлась бы и концепция истории идей, которая обрисует для нас эволюционный, почти гегельянский путь развития критики, и в этом пути все значимей и значимей станет внутренний конфликт, а его завершающей фазой и апогеем назовут психоанализ, — и которая совершала бы роковую ошибку, недооценивая тот прием, с помощью которого сменяют друг друга диалоги, связывающие публику—, с ее разнообразием интересов и предубеждений, и текст, постоянно эволюционирующий, являющийся не неподвижной плоскостью, а живым существом, реагирующим на окружающую среду, и потому-то можно рассуждать о нем до бесконечности.

*

Но теперь, когда мы так тесно связали время с парадигмами, стоит задаться вопросом — а какова же средняя продолжительность их жизни и можно ли использовать это понятие для кратких периодов? В только что рассмотренных нами случаях различие парадигмы очевидно, ведь упомянутые авторы разделены историческим разрывом, достаточно заметным, чтобы применительно к ним говорить о некоммуникабельности и