Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

воспринимать их так же, как нас станут воспринимать те, кто придет за нами, то есть — как обитателей иных миров. Однако не происходит ли то же самое, хотя и не столь наглядно, в теоретических областях, которые принято считать однородными, где авторы общаются, убежденные в том, что живут в одной и той же парадигме, на сей раз даже не осознавая, что на деле они чужды друг другу.

Эту проблему, когда авторы, явно близкие друг другу теоретически, принадлежат к разным мирам, особенно остро в XX веке ставит деятельность Лакана, — а именно в нем некоторые психоаналитики стремились видеть изобретателя новой парадигмы, отличной от фрейдовской. Таков, например, Жан Аллуш — он, прямо ссылаясь на труды и определения Куна, спрашивает: правомерно ли, переходя от Фрейда к Лакану, говорить, невзирая на очевидную близость их идей, о смене парадигмы?[133]

В чем же тут проблема? Сразу отметим: сам-то Лакан всегда хотел, чтобы его считали фрейдистом, и, вероятно, никогда не брал на себя ответственность за такую разницу парадигмы. Лакан никогда не выступал с предложением создать независимый лаканизм, а всегда заявлял о своей верности творчеству Фрейда. Но проблематичной остается теоретическая преемственность от Фрейда к Лакану, и причин тут много, первая из которых — широкая реорганизация, каковой Лакан подверг фрейдовскую теорию. Реорганизация, выражавшаяся в изобретении значительного количества «концептов», но еще и в ином построении концептуального поля.

Это явление — только начинавшееся еще в пору «Гамлета» — с течением лет усиливается, фрейдистские топики уступают место топологии, которая предполагает не только новые модели, но еще и другой манер понимать, что представляет собой модель психики. Топология имеет дело не только с пространством трех измерений, как оба фрейдовских топика, но и с пространством парадоксальным, в котором, например, понятия внешнего и внутреннего, во всяком случае в традиционной их форме, уже не в ходу. Топология есть одно из следствий выдвинутого Лаканом различия между «я» и субъектом, различения, которого мы не находим у Фрейда — разве что возникающего в переживании постфактум, — и ведет оно к иному представлению о компонентах структуры психики, порождая каскад переустройств и изобретений новых концептов[134].

К этим теоретическим различиям надо прибавить различия еще и практические, ими же порожденные и подтвержденные. Касаются ли они продолжительности и частоты сеансов, молчания аналитика, способов стать аналитиком — этими различиями пренебрегать отнюдь не стоит, так как и они тоже ставят вопрос: а действительно ли мы, переходя от одного автора к другому, несмотря на их близость во времени и общее обращение к психоанализу, находимся внутри одной и той же парадигмы?

*

Как же конкретно представить себе все противоречия, разделяющие предложенные Фрейдом и Лаканом прочтения «Гамлета»? Тут важно сразу отметить, что оба автора опираются на фрагменты разной длительности, откуда и заметные нюансы в текстах, которые они комментируют. Фрейд, при том что ссылается на «Гамлета» около двадцати раз, тем не менее никогда не «берет в свидетели» всю пьесу, а исключительно ее героя с его сомнениями и, с другой стороны, интересуется связью пьесы с ее создателем. Подход же Лакана, отнюдь не исчерпывающий, но растянувшийся на целых семь лекций одного из его семинаров, намного шире и разнообразнее, и он опирается на значительно большее число как фрагментов (главным образом на пять: сцена с Призраком, сцена с отказом Офелии, сцена с Гертрудой, сцена на кладбище, сцена поединка), так и персонажей — в отличие от Фрейда, его внимание привлекают еще и отец Гамлета, Офелия и Гертруда.

Как и Фрейд, Лакан пытается объяснить, по каким мотивам Гамлет решает отложить мщение, а потом мотивы изменения его поведения. Но особенность его трактовки в подчеркивании скорби Офелии, в придании определяющей роли сцене на кладбище. Аллуш так говорит об этом: «„Гамлет“ вдохновляет Лакана на неизвестную версию скорби, а скорбь вдохновляет Лакана на неизвестную интерпретацию „Гамлета“»[135]. Но почему так важна сцена на кладбище? По Лакану, Гамлет, увидев скорбь Лаэрта, ощущает то, что можно назвать объектом желания — при его невозможности, — и становится способен почувствовать его снова. «Похоже на то, что, когда объект его желания стал объектом недосягаемым, он опять стал для него желанным»[136].

Так очень быстро проявляются различия между фрейдовской теорией и той, для которой прочтение «Гамлета» служит лишь поводом для собственного развития и придумывания, при том что Лакан не упускает возможности подчеркнуть свою вершить Фрейду. Лакан, двигаясь в обратном направлении от того, что объясняет упразднение промедления, полностью переиначивает фрейдовскую теорию скорби. Скорбь находится куда ближе к области психотической, нежели к невротической, — то есть к области, где доминирует идея вытеснения. Эта идея сходства скорби с психозом действительно не выявлена у Фрейда — у него скорбь традиционно сходна с меланхолией. Но у Лакана это не столько непредвиденная случайность бытия, сколько основополагающий тест на эволюцию и функционирование психики.

Пусть Лакан и не проговаривает все возможные следствия этого, но именно он отчетливей всего прокладывает путь к анализу первого акта в понятиях психической интерференции, предлагая для понимания клинические ключи. Обратимся ли мы к фрейдовскому понятию проекции или предпочтем концепцию Лакана, по которой галлюцинация есть то, что субъект не смог символизировать, — результаты произведенной революции окажутся идентичными: она выводит на первый план субъективные ощущения Гамлета, через которые нам дается — при том что сами мы в привидения не верим — информация о призраке.

Последствия такого рассуждения касаются не только персонажа, они распространяются еще и на общую канву. Ибо если мы вслед за Лаканом признаем клиническую основу гипотезы Грега — тогда галлюцинаторной сущностью отличается не только один первый акт, но исходя из этого мы всю историю видим глазами Гамлета. При этом указания для постановки пьесы точно говорят, что призрак должен появиться на сцене. Если этот призрак подвергнут сомнению, тогда речь идет — снова вспомним наше различение — о галлюцинации, а не о призраке, и нам придется допустить, что мы сами, попав в сеть ложных представлений, подчас смотрим на виртуальный мир Эльсннора взглядом галлюцинирующего.

*

Различия в понятии скорби у Фрейда и Лакана обнажают сложности в отношениях двух их теорий психики. Когда Аллуш говорит, что лакановская версия «Гамлета» «инкорпорирует» теорию Фрейда, которая «становится ее частью»[137], — это значит, он приемлет условие, что отношения между теориями характеризуются непрерывностью, преемственностью и даже углублением. Оптимистический взгляд на их связь, предполагающий, что их не разделяет разница парадигмы. Но если внимательно последовать за мыслью Куна, вопрос о значительности различия