Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

для сна, но через несколько минут доктор заговорил. Начал он с молодого офицера, которому пуля раздробила обе кости предплечья. Рукав пришлось разрезать от манжеты до локтя. Из раны извлекли клочки рубахи и частицы сукна. Руку удалось сохранить, хотя два пальца после выздоровления сгибались плохо, а вилку офицер несколько недель держать не мог. Доктор назвал исход благополучным.

За окном закончились городские дома. Дорога пошла между полями. Над травой ещё держалась роса, в кустах перекликались птицы, на востоке поднималось солнце. Погода обещала превосходный день. Доктор начал с руки, но, судя по его обстоятельности, располагал сведениями и об остальных частях тела.

Следующий его пациент получил пулю в нижнюю челюсть. Несколько зубов исчезли сразу, ещё два пришлось удалить позднее. Раненый три недели питался жидкой пищей и объяснялся письменно. Каждый день он требовал зеркало и сердился, когда слуга приносил маленькое. Рана зажила, нижняя часть лица осталась перекошенной, а повод дуэли участники позднее пересказывали по-разному.

Илларион Петрович продолжал смотреть в окно. Я поступил так же. Доктор не нуждался в вопросах. Ему достаточно было дороги и слушателей, которые не могли выйти до остановки.

Он перешёл к ранениям в бедро. У одного господина пуля повредила сосуд. Секунданты перетянули ногу платком, но узел держался плохо, ткань быстро пропиталась кровью. Доктор наложил перевязку и оставался возле постели раненого до вечера. Больной прожил ещё несколько дней.

Другому повезло больше. Пуля прошла через мышцу, не задев кости. Через два месяца он уже ходил с тростью и рассказывал знакомым, что пострадал при падении с лошади. Семейство приняло эту версию. Лошадь к обсуждению не пригласили. Карета покачнулась на колее. Доктор придержал футляр коленями и продолжил.

Особенно опасными он считал ранения живота. Отверстие на сюртуке могло оказаться небольшим, крови снаружи почти не было, раненый разговаривал и уверял, что врач не нужен. Потом появлялись боли и жар. Один господин после выстрела сам сел в экипаж и всю дорогу бранил кучера за медленную езду. К ночи его удерживали в постели во время приступов. Через два дня он умер.

Доктор называл расположение ран, цвет крови, время появления жара и последние просьбы больных. Человеческое тело в его изложении обладало значительным терпением, но заранее сообщать свои пределы отказывалось.

Я посмотрел на небо. Оно оставалось ясным. Возле дороги пели птицы, над полями поднимался туман, воль дороги женщина несла к колодцу два ведра. Жизнь занималась обычными делами. Моё же утро отличалось наличием доктора, заранее подготовившего для него несколько вариантов продолжения.

После ранения живота он вспомнил простреленное плечо, затем ухо. Один дуэлянт лишился части мочки и впоследствии уверял знакомых, что пуля прошла в вершке от головы. Доктор не соглашался с таким способом измерения, но спорить с выздоровевшим не стал. Выздоровевшие дуэлянты охотно увеличивали меткость противника и собственное хладнокровие.

Лошади перешли на шаг. Рассказ дошёл до ранения в грудь. Доктор описал пенистую кровь, затруднённое дыхание, положение больного в постели и звук при каждом вдохе. Снижение скорости позволило мне услышать все подробности. Кучер, вероятно, не подозревал, какую услугу оказывает медицинскому просвещению пассажиров.

Илларион Петрович повернул голову, когда доктор упомянул пулю, оставшуюся возле лопатки.

— Её извлекли? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство. Она легла глубоко. Попытка причинила бы больше вреда.

— Больной выжил?

— На третий день умер от воспаления.

Князь снова обратился к окну. Единственный заданный им вопрос заметно ухудшил исход рассказа. Я молчал. Доктор тоже ненадолго замолчал, но вскоре вспомнил ранение шеи. До результата этого случая мы не добрались. Кучер свернул с большой дороги. Колёса пошли мягче по влажной земле. Между деревьями показался экипаж, затем рядом с ним второй.

Илларион Петрович приподнял занавеску.

— Сабуров и его секундант уже приехали, — сказал он.

Доктор прекратил рассказ на середине предложения, взял футляр за ручку и посмотрел наружу. У пациента с ранением шеи появился шанс выжить хотя бы до обратной дороги.

Глава 11

Кучер остановил карету у края рощи. Илларион Петрович первым ступил на траву. Доктор выбрался следом, поставил возле колеса кожаный футляр и прикрыл рот ладонью, подавил зевок. Я вышел последним. Сабуров ждал возле экипажа. Тёмный военный сюртук был застёгнут до воротника, сапоги блестели, руки поручик держал за спиной. Его брови сходились над переносицей. Прежняя разговорчивость осталась в субботнем зале. Там Николай Аркадьевич располагал вниманием дамы, музыкой и несколькими свидетелями. В роще присутствовали только два секунданта, доктор и я. Для пафосной речи состав оказался неблагоприятным. Сомов стоял у складного дорожного стула. На сиденье лежал плоский деревянный футляр.

Сомов шагнул навстречу князю и поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Павел Дмитриевич.

Сабуров приветствовал Иллариона Петровича, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Николай Аркадьевич.

На этом мы исполнили утренние обязанности вежливости. Сабуров отошёл к экипажу и посмотрел на деревья. На меня он больше не глядел. Секунданты остановились в стороне. Илларион Петрович говорил негромко и делал паузу после каждого предложения. Сомов выслушал до конца.

— Частное объяснение при нас обоих, — сказал князь. — Алексей Николаевич подтверждает отсутствие намерения оскорбить и выражает сожаление о резкости замечания.

— Поручик Сабуров оставил прежнее требование без изменения.

— Он требует публичного извинения?

— Да, ваше сиятельство.

— Других полномочий у вас нет?

— Нет.

Илларион Петрович задал ещё два вопроса. Сомов ответил теми же словами, только порядок их изменил. Переговоры пришли к месту, где дальнейшая точность уже ничего не улучшала.

Князь вернулся к нам.

— Господа, я обязан в последний раз предложить примирение. Алексей Николаевич готов подтвердить, что его взгляд не содержал намеренного оскорбления и не выражал пренебрежения к военной службе. Он выразит сожаление о резкости слов относительно вина. Объяснение останется между присутствующими.

Сабуров повернул голову.

— Этого недостаточно, ваше сиятельство.

— Вы настаиваете на публичном извинении?

— Да.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич?

— Мой ответ прежний, ваше сиятельство.

Князь подождал несколько секунд.

— Примирение невозможно. Приступаем.

Сомов поклонился. Сабуров отошёл к своему экипажу. Публичное извинение сохранило все слова, зато владельцы слов теперь могли перейти к пистолетам.

Секунданты направились в глубину рощи. Возле дороги земля шла под уклон. Дальше над травой выступали корни. На участке между берёзами нашёлся муравейник. Илларион Петрович указал на него тростью, Сомов обошёл кругом, и площадку перенесли на несколько метров. Муравьям уступили без переговоров. Нам подобная любезность уже не полагалась.

Погода поддерживала мирные занятия. Солнце поднялось над деревьями, роса блестела на траве, птицы перекликались в ветвях. Доктор снова зевнул и взял футляр.

— Господа, прошу поторопиться, — сказал он. — Меня ждут больные.