Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Я посмотрел на закрытые кассы за дверью мастерской. За одиннадцать дней город успел предоставить мне кредитора, князя, невесту для князя, приглашение на бал и дуэль. Враг вполне мог затеряться среди прочих приобретений, не успев представиться.

— В городе — никто, — сказал я. — По крайней мере, никто не объявлял себя моим врагом прямо.

— Враги редко начинают знакомство с этой части.

— Тогда круг подозреваемых становится слишком широк.

— Алексей Николаевич, не расширяйте его без необходимости. Я лишь предупреждаю.

— Ваше сиятельство, вы сами считаете версию вероятной?

— Я считаю её возможной. Между этими словами помещается большая часть человеческих неприятностей.

Он надел перчатки.

— Я постараюсь узнать о Сабурове больше до утра, — сказал князь. — Не обещаю результата. В воскресенье люди охотнее бывают дома, но хуже отвечают на вопросы.

— Особенно о дуэлях.

— Особенно о поручениях, которые могут ими закончиться.

Илларион Петрович поднялся. Я встал следом.

— Прошу меня извинить, Алексей Николаевич. Мне пора ехать. Сегодня у губернатора небольшой вечер, а мне ещё нужно переодеться.

— После переговоров о пятнадцати шагах общество должно показаться спокойным занятием.

— Вы мало знаете наше общество.

— Меньше двух недель.

— Этого достаточно для опасений, но недостаточно для выводов.

Он взял шляпу в передней. Я открыл наружную дверь. Карета по-прежнему ждала у ворот; кучер сидел неподвижно, поводья лежали на коленях.

— Завтра я заеду за вами, — сказал князь. — Будьте готовы до половины шестого.

— Буду, ваше сиятельство.

— И постарайтесь выспаться.

— Это входит в условия?

— Нет. Поэтому выполнить будет труднее.

Он поклонился и вышел. Я дождался, пока карета отъедет, затем закрыл дверь. Воскресенье освободило от работы Климова, Рогова и Егора. Иллариону Петровичу оно оставило переговоры о дуэли и вечер у губернатора. Разные положения давали разные способы отдыха. В конторе всё лежало на прежних местах. Рукопись Анфисы Парамоновны находилась возле чернильницы, под хозяйственной книгой выглядывали мои подсчёты.

* * *

К рукописи я больше не вернулся. Поужинал, проверил наружную дверь, поставил свечу возле кровати и лёг раньше обычного. Прикинул, что до шести утра оставалось достаточно времени для сна. Я решил не расходовать его на мысленную стрельбу из пистолета, которого ещё даже не видел.

Раньше в моей жизни важные встречи нередко начинались утром. Ранние эфиры, переговоры и выступления требовали явиться с ясной головой, даже если вечером команда обнаруживала новую проблему (клиент менял половину условий или организаторы вспоминали о дополнительной репетиции). Я давно научился прекращать подготовку в установленный час. Телефон отправлялся подальше от кровати, будильник получал своё поручение, презентация оставалась до утра. Здесь телефона не было. Будильника тоже. От прежнего порядка сохранилось главное: после отбоя я переставал улучшать завтрашний день.

Ночью я проснулся один раз. Приподнял голову и прислушался. В доме было тихо (хотя я почти не сомневался, что по дому сейчас бродил кот). Часы в передней продолжали ходить, ветер за окном не шумел, дверь оставалась запертой. Я перевернул подушку, лёг на другой бок и снова уснул.

Встал с кровати до пяти. За окнами начинало сереть. Я умылся холодной водой (заодно и окончательно проснулся), оделся и несколько минут потратил на галстук. Галстук относился к предстоящей встрече серьёзнее владельца и требовал безупречного узла. Со второй попытки мы достигли соглашения.

В мастерской было темно. Я прошёл между кассами, открыл внутреннюю ставню и посмотрел на пустые столы. Климов, Рогов и Егор появятся значительно позже. Ранний поединок обладал по меньшей мере одним хозяйственным достоинством: уехать можно было до их прихода. После бала они ожидали заказов. Бал принёс несколько обещаний, один полонез, знакомство с поручиком и назначенную на шесть часов дуэль. Из всего списка только последнее имело точное время, место и вторую сторону, готовую исполнить обязательство. Печатное дело пока уступало светской жизни по качеству организации.

Если всё закончится быстро, я мог вернуться к началу работы и сообщить, что утро прошло на встрече. Эта формулировка оставалась правдивой и не требовала показывать работникам пятнадцать шагов, жребий и доктора (если он вообще будет — вчера я это не уточнил). Результаты встречи работникам всё равно пришлось бы оценивать по состоянию хозяина.

Я вернулся в жилую половину, надел сюртук и перчатки. Красная полоса на ладони от вчерашней палки почти исчезла. Подвижность пальцев сохранилась полностью; великие достижения вчерашней школы фехтования не оставили долговременных последствий.

Возле ворот застучали колёса. Карета остановилась, лошади фыркнули, затем послышался голос кучера. Я взял шляпу и вышел. Илларион Петрович уже поднимался на крыльцо. Он был выбрит, волосы лежали аккуратно, галстук сидел без единой уступки раннему часу. Вчерашний вечер у губернатора не оставил на нём следов, доступных моему наблюдению. Из кареты следом за князем вышел мужчина с небольшим кожаным футляром в руке. Он был старше князя, носил серый дорожный сюртук и при поклоне придержал футляр коленом.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Ваше сиятельство.

Илларион Петрович оглядел мой сюртук, перчатки и лицо. Потом задержал взгляд на глазах.

— Вы спали?

— Да.

— Всю ночь?

— Почти всю.

Князь посмотрел на меня ещё несколько секунд. Ни похвалы, ни совета в продолжение не последовало.

— Доктор согласился сопровождать нас, — сказал он.

Доктор поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Господин доктор.

Он перевёл взгляд с моего лица на руки, затем снова взял футляр за ручку.

— Жалоб на здоровье нет?

— До настоящего утра не было.

— Я спрашиваю о теле.

— Тело тоже не жаловалось.

Доктор принял ответ без улыбки. Он спустился к карете. Илларион Петрович остался на верхней ступени и снова посмотрел на меня.

— Вы готовы?

— С половины пятого.

— Почему так рано?

— Не хотел заставлять вас ждать.

— Меня или Сабурова?

— Ожидание Сабурова не входило в мои утренние планы.

Князь кивнул в сторону кареты.

— Поедем.

Доктор устроился рядом с Илларионом Петровичем и поставил кожаный футляр между сапогами. Я сел напротив. Кучер закрыл дверцу, лошади тронулись, и через несколько минут дом вместе с типографией скрылся за поворотом. Первое время мы молчали. Город ещё не успел проснуться окончательно. Ставни на лавках оставались закрытыми, возле домов подметали мостовую, из ворот выезжали телеги. У булочной разгружали корзины. Запах свежего хлеба проник в карету и напомнил, что значительная часть населения начинала понедельник без оружия.

Илларион Петрович смотрел в окно. Несколько раз он переводил взгляд на меня. Вопросов не задавал, утешений не предлагал, рассуждать о храбрости явно не собирался. Поединок представлял для него дело, которое следовало провести без ошибок. Моё поведение, судя по этим взглядам, составляло дополнительную часть утренней программы.

Доктор прикрыл глаза. Я решил было, что он намерен воспользоваться дорогой