Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

на прежней странице. Первая строка рассказывала о старом переплёте и владельческой записи, пережившей уже нескольких хозяев книги. Утром я не мог дойти до конца этой строки. Теперь дочитал её и перешёл ко второй.

В конторе ответил Илларион Петрович. Его голос звучал тише, и слов я не разобрал. Подходить к двери не имело смысла. Я доверил князю переговоры не до первой паузы. Через некоторое время Сомов заговорил снова. Затем передвинули стул, и в комнате наступила тишина. Я придержал страницу пальцем. Меня не позвали. Я перевернул лист.

Глава 10

До конца следующей страницы я не добрался. Дверь конторы открылась, и в мастерскую вышел Сомов. Фуражку он уже держал в руке, перчатки успел надеть. Штабс-капитан остановился возле порога, поклонился мне.

— Алексей Николаевич.

— Павел Дмитриевич.

Больше он ничего не сказал. Я проводил его до наружной двери, подождал, пока он спустится с крыльца, и запер замок. Понаблюдал в окно, как у ворот Сомов сел в ожидавший экипаж. Лошадь тронулась без понукания, колёса прошли вдоль забора и скрылись за соседним домом. Ни по походке штабс-капитана, ни по продолжительности поклона я не определил, отправил ли он меня на дуэль или только закончил воскресный визит.

Илларион Петрович остался в конторе. Когда я вернулся, он стоял возле стола и застёгивал сюртук.

— Примирения не будет, Алексей Николаевич, — сказал князь.

Я сел на стул.

— Сабуров отверг объяснение?

— Все объяснения, кроме полного публичного извинения. Сомов получил на этот счёт ясное поручение и не имел права принять иного.

— Значит, поручик подготовился к переговорам, заранее исключив переговоры.

Илларион Петрович сел напротив. Говорил он без раздражения. Я заметил: неудача не удивила его и не требовала утешения — она лишь перевела дело к следующей части.

— Я предложил частное объяснение, — продолжил князь. — Затем сожаление о резкости ваших слов. Потом формулу, при которой ни одна сторона не признавала вины. Сомов отверг всё. Сабуров требует, чтобы вы при вчерашних свидетелях признали взгляд намеренным оскорблением, подтвердили, что слова о вине были обвинением в пьянстве, и просили прощения.

— Полк и русская армия остались в тексте?

— Сомов согласился ими пожертвовать.

— Первая уступка.

— Не Сабурова. Секундант исключил лишнее из изложения. На исход это не повлияло.

Я провёл большим пальцем по краю рукописи. Сабуров начал с одного взгляда, присоединил к нему мундир, армию, вино и публику, а затем отказался расстаться даже с той частью, которую придумал без моего участия. Для поручика, обвинявшего меня в чрезмерной выразительности, он располагал богатым запасом собственного содержания.

— Условия согласованы, — сказал Илларион Петрович. — Завтра, в шесть часов утра.

— Где?

— За городской заставой. В берёзовой роще возле старой дороги. От тракта её закрывает перелесок, от города ехать недолго. Для подобных дел выбирают места именно такого рода: достаточно близко для участников и достаточно далеко для любопытных.

— В шесть уже будет светло?

— Достаточно для пятнадцати шагов.

— Хорошо, что природа учитывает требования чести.

Князь не отозвался на замечание.

— Сомов настоял на раннем времени из-за службы Сабурова. Завтра поручик не стоит в карауле, но к утренним занятиям должен вернуться в полк. Если встреча окончится без задержек, он успеет.

Понедельник Сабурова был составлен плотно: сначала защитить честь выстрелом, затем проверить людей, лошадей и сбрую. Мне предстояло занять промежуток между рассветом и службой. Когда-то подобные окна в расписании я называл удобными для короткого совещания.

— Дуэль неподвижная, — продолжил Илларион Петрович. — Расстояние между местами — пятнадцать шагов. Сходить с места нельзя. Каждый имеет право на один выстрел.

Он говорил последовательно, не проверяя после каждого пункта, понял ли я. Я слушал и запоминал. Пятнадцать шагов утром выглядели менее отвлечённо, чем вчера за ужином. Даже моя мастерская позволяла отмерить такое расстояние, если убрать два стола и пожертвовать частью стены.

— Стрелять будете по очереди, — сказал князь. — Кто стреляет первым, решит жребий. После первого выстрела второй сохраняет право на свой, но должен воспользоваться им не позднее одной минуты.

— Минута после чужого выстрела кажется щедрым сроком.

— Только до попадания.

— А если первый промахнётся?

— Тогда минута покажется длиннее.

Князь произнёс это сухо. Он не старался придать условиям ни особой торжественности, ни утешительный вид. Пятнадцать шагов оставались пятнадцатью шагами независимо от того, каким голосом их назвать.

— Жребий бросают на месте? — спросил я.

— Да. Секунданты проверят оружие, отмерят расстояние и определят очередь. Перед началом мы ещё раз предложим примирение. Если Сабуров сохранит нынешнюю позицию, распорядитель объявит условия.

— Кто будет распорядителем?

— Решим утром. Это не меняет ваших обязанностей.

— Стоять на месте и не опоздать с выстрелом.

Мне не требовалось изображать знание того, чего я не знал. Князь сообщал необходимые действия сам, поскольку отвечал за их соблюдение. Ни один вопрос о том, с какой стороны держать пистолет до команды и куда девать вторую руку, я задавать не собирался. До утра оставалось время выяснить это без ущерба для образа человека, за плечами которого Анфиса Парамоновна уже подозревала множество поединков.

Илларион Петрович взял со стола перчатки, но надевать не стал.

— У вас есть враги в городе, Алексей Николаевич?

Вопрос не относился к расстоянию или жребию. Я поднял глаза.

— Пока не успел завести.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Известных мне врагов нет, ваше сиятельство.

Ответ был правдив в той части, за которую я мог отвечать. У Алексея враги могли иметься. Он оставил мне имя, тело, документы, долги и пять лет американской жизни, о которой окружающие знали больше нынешнего владельца. Отдельного перечня недоброжелателей среди бумаг не нашлось. Возможно, подобные списки дворяне держали в памяти; именно этой части наследства я не получил.

Князь провёл пальцами по перчатке.

— Я почти ничего не знаю о Сабурове, — сказал он. — Встречал его в обществе, слышал несколько рассказов. Этого недостаточно.

— Сомов не внёс ясности?

— Он исполнил поручение. О характере доверителя говорить отказался.

— Верность обязанностям?

— Либо отсутствие материала.

Я подождал. Илларион Петрович не торопился продолжать. Он несколько секунд смотрел на хозяйственную книгу, затем перевёл взгляд на меня.

— Сабуров может быть бретёром, — произнёс он. — Может искать поединки и пользоваться любым поводом. Но полный отказ от уступок заставляет допустить ещё одну возможность.

— Какую?

— Чужое поручение.

В мастерской снова стало слышно тиканье часов из жилой половины. Я не двинулся.

— Вы полагаете, меня хотят убить?

— Я полагаю, что человек, о котором мне почти ничего не известно, добивается встречи на пятнадцати шагах из-за взгляда. Пренебрегать лишней причиной было бы неразумно.

— Кто мог дать ему такое поручение?

— Потому я и спросил о