Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Прасковья Ивановна сложила полотенце. Климов замер возле открытой кассы, положив ладонь на её край.

— Господа, мы не будем встречать первого заказчика просьбой спасти мастерскую. Ему безразличны наши долги, трудности и героическая борьба с неисправным винтом. Он придёт спасать собственное дело. Мы покажем, что здесь оно получит форму, срок и достойный вид.

Я прошёл к прессу.

— Сегодня у нас есть редкая роскошь: можно исправить ошибку до того, как нам за неё заплатят. Завтра каждая неверно выбранная литера станет испорченным листом бумаги. Каждая задержка — чужим недоверием к нашей работе. Каждая наша небрежность обернётся рассказом, который разлетится по городу быстрее любого объявления и испортит нам репутацию. Значит, сегодня мы ошибёмся бесплатно и исправим всё, что сумеем найти.

Рогов взял инструмент, но я поднял ладонь.

— Ещё минуту, Степан Лукич. Пресс от нас не уйдёт. Я проверял: тяжёлый.

Он оставил инструмент на столе.

— Мы сделаем несколько образцов. Не для красоты и не для того, чтобы любоваться собственной работой. Один лист должен заставить прочитать объявление до конца. Другой — принять приглашение всерьёз. Третий — показать автору книгу ещё до того, как она стала книгой. Когда заказчик возьмёт образец в руки, объяснять мастерство уже не потребуется. Объяснения часто начинаются там, где работа не справилась сама.

Я остановился возле Егора.

— И никаких ожиданий у окна. Заказчики не приходят быстрее оттого, что на улицу смотрят четыре человека. Когда дверь откроется, каждый из нас будет занят делом. Это производит лучшее впечатление и значительно меньше утомляет шею.

Егор опустил голову.

Я вернулся к столу, сказал:

— Нам не требуется верить в успех мастерской, господа. Вера удобна по воскресеньям, когда работники остаются дома. Сегодня понедельник. Сегодня нужны чистые кассы, исправный пресс, хорошие образцы и люди, знающие своё дело.

В мастерскую проникали уличные звуки, скрипели приоткрытые ставни.

Я продолжил:

— Господа, я не обещаю вам лёгкой рабочей недели. Лёгкие недели редко оставляют после себя работающие предприятия. Я обещаю другое: каждый вечер мы будем видеть, что изменилось за день. Сегодня подготовим образцы продукции. Завтра покажем их городу. Потом напечатаем первый заказ так, чтобы второй заказчик пришёл к нам по рассказу первого.

Я взял верхний чистый лист и положил его на середину стола.

— Сейчас это бумага. Через несколько часов она станет доказательством того, что типография вернулась к работе. Через несколько дней такой лист принесёт нам следующий заказ. А потом наступит утро, когда мы перестанем спрашивать, придут ли заказчики, и начнём решать, чей заказ ставить в работу первым.

Я поднял чистый лист.

— За работу, господа! Нам предстоит напечатать будущее раньше, чем город догадается его заказать.

Климов открыл соседнюю кассу. Рогов направился к прессу. Егор осторожно выровнял стопу бумаги. Прасковья Ивановна посмотрела на всех четверых, покачала головой и ушла в кухню. Через минуту там загремела посуда: домашнее хозяйство не нуждалось в мотивационной речи и приступило к будущему значительно раньше нас.

* * *

После ухода работников я перенёс образцы в контору и поставил на стол две свечи. Дневного света уже не хватало: мелкие буквы сливались, края оттисков терялись в вечерней серости, а американский каталог при слабом освещении получал незаслуженное преимущество. Его плотная бумага оставалась белее нашей и возвращала свет лучше. Америка выигрывала сравнение ещё до знакомства с содержанием.

Климов оставил три чистых оттиска и несколько испорченных проб с исправлениями. Первым лежало торговое объявление: крупный заголовок, две строки о товаре, цена и место продажи. Раньше весь текст занимал середину листа одним плотным прямоугольником. Климов считал такую форму удобной для набора. Я считал её удобной для заказчика, желающего спрятать цену от покупателя. После третьей переделки цена оказалась в отдельной строке, адрес поднялся выше, а два почтительных оборота исчезли совсем.

Утром Яков Осипович выслушал мои объяснения и спросил:

— Заказчик согласится вычеркнуть собственные слова?

— Сначала он увидит оба оттиска.

— Выберет длинный.

— Тогда мы получим деньги за длинный. Образец должен показать, что у него имелся выбор.

Климов посмотрел на перечёркнутые строки.

— Выбор прибавляет две пробы.

— Прибавим их стоимость к цене.

После этого спор потерял для него значительную часть смысла. Яков Осипович признал новое правило печатного дела, когда оно получало место в счёте.

Вторым был книжный титул. Для проверки шрифта я предложил название «О пользе порядка в домашних делах». К вечеру оно приобрело неприятную убедительность. Под титулом оставалось место для имени автора, ниже стояли город и год. Американская страница из каталога выглядела свободнее: вокруг пяти строк сохранялось столько чистой бумаги, что местный автор наверняка потребовал бы поместить туда предисловие, посвящение и два отзыва знакомых. Наш оттиск получился теснее. Климов отказался уменьшать название ещё на одну ступень.

— Мельче можно набрать, — сказал он. — Читать станут при хорошем зрении.

— Автор захочет видеть название из другого конца комнаты, — возразил я.

Рогов, проверявший в тот момент нажим, поднял голову от пресса:

— На этой бумаге мельче нельзя. Краска забьёт середину букв.

Этим разговор закончился. Моё представление о красоте уступило бумаге, краске и человеку, отвечавшему за то и другое. В последние дни я привыкал к полезному свойству материального мира: он возражал без почтения к должности владельца.

Третьим лежало приглашение на обед. Именно его я придвинул ближе к свечам. На плотном листе стояло: «Н. Н. имеет честь просить господина», дальше шла свободная строка для имени приглашённого, «пожаловать к нему к обеду» «сентября ___ дня, в ___ часов». Внизу написано меньшим шрифтом: «О согласии просят уведомить».

Текст окружала тонкая прямоугольная рамка. Украшений Климов не добавил. У мастерской имелись завитки, виньетки и несколько наборных цветов, однако после американского каталога я уже знал, до какой степени печатник способен украсить приглашение, пока гость не забудет, куда его вообще звали.

Первую пробу Климов набрал иначе. Вверху стояло длинное почтительное обращение, затем следовало уведомление о намерении хозяина «иметь удовольствие видеть у себя» приглашённого, а день и час прятались возле нижнего края.

Я прочитал текст дважды и спросил:

— Что должен сделать получатель?

Егор ответил первым:

— Приехать к обеду.

— Когда?

Он снова посмотрел на лист и нашёл число не сразу.

— Вот здесь.

— Значит, число стоит не там.

Климов взял пробу у него из рук.

— Оно стоит после обращения.

— Получатель уже знает, что его уважают. Теперь ему нужно узнать день.

— Заказчик может пожелать больше почтения.

— Оставим ему место перед подписью. При