Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

— Мы каждый год говорим про двенадцатый год, — продолжал Сабуров. — Говорим про Москву, Бородино, Париж, государя, генералов. Всё это должно помнить. Только войну ведь выиграли многие тысячи. У каждого было имя. Наши земляки тоже там были. Я хочу собрать их всех. Всех, кого сумеем установить. Заказать большую доску, выбить имена и повесить её на главной площади.

Он оглядел стол.

— Пусть там стоит генерал, если был генерал. Пусть рядом будет штабс-капитан, поручик, корнет, рядовой. Мне всё равно, в каком порядке их напишут, лишь бы никого не потеряли из-за чина или бедности семьи. Мальчишки будут проходить через площадь и читать. Родные смогут привести детей и показать фамилию. Через двадцать лет останется доска, и город будет знать, кого он отправил на ту войну.

Сабуров положил обе руки на стол.

— Наследство небольшое. На имение его всё равно не хватит. На богатство тоже. Значит, пусть хватит на память. Я хочу потратить его на это.

Некоторое время слышались шаги слуги в соседней комнате и потрескивание свечей. Первым заговорил штаб-ротмистр. Он хотел знать, сколько фамилий придётся собрать. Потом капитан спросил, где Сабуров собирается проверять списки. Один из поручиков поинтересовался стоимостью большой доски. Вопрос о разрешении на главную площадь возник следом.

Список Сабуров изобразил ладонью над столом, проведя ею от графина до хлебной корзины. Размер будущей доски показал обеими руками. Для цены жеста уже не нашлось.

В будущем на этом месте появлялась бы презентация из сорока слайдов, смета и человек из юридического отдела с испорченным настроением. Сабуров располагал двумя руками, будущим наследством и главной площадью. По скорости запуска он превосходил большинство моих прежних команд.

Я спросил про источники имён. Тут разговор стал общим: вспомнили стариков, живших в городе, семьи умерших ветеранов, полковые сведения, бумаги в учреждениях. Через несколько минут штаб-ротмистр уже спорил с капитаном о том, кого считать земляком: родившегося здесь, жившего здесь после войны или служившего из этой губернии. Сабуров требовал брать всех и расширял круг каждым новым примером. Проект рос быстрее будущей доски. Я запомнил одну его фразу: у каждого было имя.

Дальше вечер снова вернулся к своему прежнему порядку. Сомову передали гитару. Корнет потребовал солдатскую песню ещё раз. Сабуров объявил, что американец обязан рассказать про Америку, поскольку компания уже достаточно выпила, чтобы слушать внимательно.

Здесь я оказался на знакомой территории. Проверяемые сведения о пяти годах Алексея у меня по-прежнему помещались в нескольких бумагах и чужих разговорах. Зато в голове сохранились Купер, школьная география, фильмы, книги и семнадцать лет сценической практики.

Я выбрал север. В моём пересказе Америка быстро обзавелась лесами, холодом, долгими дорогами, индейцами, охотниками и расстояниями, на которых ближайший сосед становится философским понятием. Точные города и даты я обходил. Зато хорошо работали снег, костры, следы, реки и необходимость принимать решение до того, как появится возможность собрать совещание.

Офицеры слушали. Сабуров слушал особенно жадно и время от времени пересказывал соседу последнюю подробность, успевая слегка её улучшить. Если я упоминал двухдневную дорогу, через несколько минут она занимала три дня. Встреченный в рассказе индеец к следующему кругу вина обзаводился ружьём. Одинокая зимовка постепенно приблизилась к экспедиции.

Мне оставалось лишь следить за ростом собственного американского прошлого. На корпоративах будущего эту функцию выполняли фотографии: к утру любое событие получало доказательства. Здесь доказательством служил Сабуров. Метод был менее точным и значительно быстрее.

После севера дошли до Аляски. Название вызвало вопросы, затем разговор перешёл к золоту. Золото окончательно победило издательское дело. Штаб-ротмистр потребовал объяснить, правда ли его там находят в реках. Корнет сразу заинтересовался, можно ли отличить золотой песок от обычного. Капитан заметил, что молодой офицер способен потерять жалованье и без поездки через океан, поэтому экономия на дороге уже делает Россию выгоднее Америки.

Сомов играл негромко, пока остальные спорили о золоте. Потом поручик вернулся к лошадям. Через несколько минут золото, кони и американские индейцы существовали в одном разговоре и уже никому не мешали. Обычно эта стадия корпоратива наступала ближе к полуночи. Общая тема исчезала, стол делился на три самостоятельных совещания, а каждый участник был уверен, что именно его разговор добрался до главного.

Здесь произошло то же. Штаб-ротмистр обсуждал с капитаном памятную доску. Два поручика выясняли достоинства разных пород лошадей. Корнет убеждал Сомова взять выше в следующей песне. Сабуров одновременно участвовал во всех трёх разговорах и ещё следил, чтобы мой бокал оставался наполненным. К концу вечера я начал подозревать, что дуэль была самой безопасной частью знакомства с гусарами.

Потом события стали располагаться в памяти крупными кусками. Сомов снова пел. Сабуров рассказывал мою американскую историю человеку, который сидел за тем же столом и слышал исходный текст час назад. Штаб-ротмистр требовал шинель. Корнет искал фуражку и обнаружил её на соседнем стуле. Передо мной появилось последнее блюдо, назначение которого я уже не установил.

На улице воздух оказался холодным. Меня усадили в экипаж. Сабуров сообщил кучеру мой адрес и велел ехать живее. По мостовой застучали колёса, фонари начали сменять друг друга за окном, а повороты губернского города приобрели значительно больше характера, чем им полагалось по дневному знакомству.

До дома меня доставили с ветерком. Я запомнил парадную дверь, тёмную переднюю и лестницу. Потом спальню. Я сел на край кровати, ухватил левый сапог обеими руками и стянул его. Поставил на пол, лёг боком, взялся за голенище правого сапога… и уснул.

Глава 13

Проснулся я от металлического звона. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь определить источник этого звука. Звон повторился, за ним раздался короткий стук. Из мастерской. Работники уже пришли.

Я открыл глаза. Правый сапог оставался на ноге. Левый стоял возле кровати, аккуратно и совершенно отдельно от остального костюма. Сюртук за ночь смялся на боку, галстук съехал к плечу. Голова при попытке подняться отозвалась тяжёлым ударом где-то за лбом. Левый сапог выглядел единственным участником вчерашнего вечера, который вовремя остановился.

Я сел. Комната слегка изменила положение, потом вернулась на место. За стеной снова звякнули литеры. В двадцать первом веке похмелье хотя бы позволяло обвинить бармена, качество алкоголя или последний коктейль. Здесь рейнское было хорошим, шампанское настоящим, а компания приятной. Ответственность приходилось нести лично, что заметно ухудшало лечебный эффект жалоб.

Я стянул второй сапог, умылся холодной водой и некоторое время держал мокрые ладони на лице. Вода помогла ровно до того момента, когда пришлось наклониться за чистой рубахой.