Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Пахло краской, железом и сухой бумагой. После ресторана запах производственного помещения казался почти нравственным наставлением. Я прошёл в контору. На столе разложил хозяйственную книгу, несколько чистых листов, чернильницу и рукопись Анфисы Парамоновны. Книгу открыл слева, рукопись положил перед собой, перо — справа. Получилось убедительно.

Из мастерской хозяин типографии был виден сидящим за столом, среди бумаг, с пером под рукой. С расстояния в десяток метров никто не мог определить, что уже третью минуту он читает одно предложение о владельческой записи в старой книге и всякий раз теряет его смысл возле последней строки.

Я перевернул страницу. Анфиса писала разборчиво. Чернила не расплывались, поправки были понятны, поля оставались достаточно широкими. Ни одного из этих достоинств моя голова сегодня не ценила. Через полчаса я обнаружил, что палец лежит на одном и том же абзаце. К полудню я прочёл несколько листов. По количеству перевёрнутых страниц результат выглядел прилично. По количеству понятых мыслей он уступал даже вчерашнему пению корнета.

Прасковья Ивановна позвала к столу. После горячей еды, чая и примерно получаса, проведённого без книг, цифр и громких офицеров, я постепенно вернулся к реальности. Боль в голове отступила, свет перестал раздражать глаза. Я поднялся из-за стола и прислушался к собственному организму.

Двадцатипятилетнее тело справлялось с последствиями ночных развлечений заметно быстрее прежнего сорокалетнего. Раньше бы после такого вечера я к обеду только начинал заключать перемирие с желудком и переносил серьёзные решения на вторую половину следующего дня. Здесь же организм уже требовал продолжать работу. Молодость, как оказалось, была не только состоянием души, а еще и обладала очень полезной скоростью восстановления.

Я вернулся в контору и снова открыл рукопись. Теперь дело пошло лучше. Анфиса не пересказывала подряд всё, что находила в отцовском собрании. Она сравнивала, сомневалась, возвращалась к прежним записям, отмечала расхождения. В одном месте несколько строк были зачёркнуты целиком, рядом мелким почерком помещалась новая версия. На другой странице вопросительный знак стоял возле собственного вывода. Это я понимал.

Содержание старых изданий оставалось для меня чужой территорией, зато способ работы был знаком. Анфиса искала подтверждения, различала факт и предположение, исправляла сама себя. Для человека, которому рукопись предстояло вернуть с каким-нибудь осмысленным замечанием, это уже давало надежду.

Проблема начиналась там, где требовалось определить, права ли она. Я мог увидеть, что доказательство построено аккуратно. Проверить само доказательство мне было нечем. Названия старых книг, годы изданий, особенности печати и владельческие пометки существовали для меня только в её тексте. Анфиса могла сделать блестящий вывод или блестяще ошибиться — в обоих случаях я с одинаковым уважением дошёл бы до точки.

После обеда я продвинулся значительно дальше. На полях появились мои карандашные отметки: вопрос, непонятный термин, место, которое стоило перечитать. Возле нескольких страниц я поставил короткие черточки. К концу рабочего дня рукопись уже перестала казаться сплошной стеной учёности. В стене появились двери. Правда, большая часть дверей вела в помещения, где я по-прежнему ничего не узнавал.

В мастерской Климов начал складывать использованные инструменты. Рогов протирал металлическую часть пресса. Егор собирал с верстака обрезки бумаги. Со стороны парадной двери раздался быстрый стук. Через несколько секунд дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл Сабуров.

Ножны с саблей ударились о косяк. Николай Аркадьевич придержал их ладонью и сразу направился ко мне. На нём был мундир, сапоги покрывала дорожная пыль, в руке он держал перчатки. Кот, сидевший возле тёплой стены, поднялся и пошёл ему навстречу. Сабуров на ходу подхватил его. Кот устроился на предплечье поручика с быстротой, которую в отношении меня по-прежнему считал излишней.

— Алексей Николаевич, спасайте, — выдохнул Сабуров. — Сто приглашений. К понедельнику. Я уже обещал.

Я положил карандаш на рукопись.

— Добрый вечер, Николай Аркадьевич.

— Добрый. Теперь выслушайте. Ужин офицерский, большой. Позовут около восьмидесяти человек, может больше. Поэтому хотят сотню: часть испортят, пока подпишут, кого-нибудь вспомнят в последний день, кто-нибудь вернётся в город. Имя вписывают рукой. День, час, место и кто приглашает — печатать.

Он положил перчатки на стол, достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул передо мной.

— В прошлый раз звали через знакомых и служителей. Одному передали семь часов, другому восемь, третий явился к девяти и уверял, что именно так ему сказали. Сами понимаете. До первого тоста это ещё недоразумение. После второго уже вопрос чести. Теперь решили раздать карточки.

Кот у него на предплечье замурлыкал.

Сабуров ткнул пальцем в середину текста.

— Здесь имя приглашённого. Оставьте места щедро. У военных фамилии иногда длиннее послужных списков.

Палец спустился ниже.

— День отдельно. Час отдельно. Чтобы господину для понимания приглашения не требовались свеча, терпение и штабной писарь. Бумага нужна хорошая, плотная. Рамка строгая. Без цветов. Если такую карточку по ошибке положат рядом с приглашением барышне, разница должна обнаружиться без свидетелей.

Климов у касс поднял голову.

Сабуров повернулся в его сторону.

— И все сто одинаковые. Это обязательно.

— Здесь вам повезло, — сказал я. — Типография умеет повторять однажды сделанную вещь.

— Прекрасно. Значит, половина дела уже готова.

Я прочёл принесённый текст.

— Что именно вы успели пообещать?

Сабуров ответил сразу:

— Настоящее американское качество.

Я поднял глаза.

— В каком выражении?

— Почти в этом. Сказал: «Ветров напечатает по-американски. Увидите разницу сразу». После этого мне велели самому ехать к вам и договариваться.

— А разницу в чём обещали?

— Алексей Николаевич, если бы я знал, я бы вам сейчас объяснил.

Он погладил кота.

— Должно быть лучше здешнего. Берёшь карточку — и видно, зачем вы пять лет прожили за океаном.

Американская командировка продолжала приносить результаты, происхождение которых Сабуров уже не мог объяснить.

Я встал, снял с полки каталог и положил его перед поручиком.

— Николай Аркадьевич, посмотрите образцы. Покажите, что вы продавали.

Сабуров взглянул на каталог. Задача его нисколько не смутила. Он усадил кота удобнее и принялся листать страницы. На третьей странице задержался.

— Слишком нарядно.

Перевернул ещё две.

— Это похоже на надгробие. У нас ужин, Алексей Николаевич. Желательно пригласить господ до того, как пригодится такой лист.

Ещё страница.

— Тут лучше. Только мелко. Пока дочитаешь час, ужин уже начнётся.

Он вернулся назад. Из каталога выскользнул лист и лёг на стол. Наш пробный оттиск приглашения. Сабуров прижал его ладонью.

— Вот!

Он взял образец и поднял его к свету.

— Вот это я им и обещал!

Он положил образец поверх принесённого текста и начал показывать пальцем:

— Имя отдельно. День отдельно. Час сразу находится.