Мой брат Мохаммед Али - Фиаз Рафик

с чемпионом. «Бои выигрываются и проигрываются на беговой дорожке, – повторял им брат, пока ребята зашнуровывали кроссовки. – Задолго до того, как включаются прожекторы, и ты начинаешь танцевать на ринге».

Раньше всех всегда собирался я. Иногда, очень-очень редко, Мохаммеду не хотелось бегать – я заходил в его комнату и обнаруживал, что брат все еще спит. «Эй, просыпайся, – тормошил я его. – Пора на пробежку. А то проиграешь бой. Нужно тренироваться». Иногда приходилось в буквальном смысле его расталкивать. Тут я ему спуску не давал, знал о потенциале брата и не хотел, чтобы он позволял себе отлынивать.

Бегал Мохаммед обычно в своем любимом облачении: легкий свитер, темные штаны и тяжелые черные армейские берцы. По словам брата, после берцев боксерки на ринге казались совсем легкими, и ноги не уставали, даже если бой затягивался. Мы бегали по оживленному шоссе, а менеджер Джин Килрой и несколько других членов лагеря ехали за нами на машине. Видя невдалеке знак, Мохаммед частенько спринтовал до него, отрываясь от группы, а потом ударял по столбу ладонью и бежал назад. Таким образом, тренировка шла своим чередом, а дети при этом не отставали и не чувствовали себя покинутыми.

После пробежки брат шел в зал и качал пресс. Потом Мохаммеда массажировали на большом столе, стоявшем рядом с огромным настенным зеркалом. В это время брат дремал. После массажа недолго смотрел телевизор и снова, часов в восемь утра, ложился спать. Просыпался в двенадцать, играл с детьми, отдыхал, решал деловые вопросы. В два или в три часа возвращался в зал.

Тренировку он всегда начинал с легких прыжков через скакалку – примерно три подхода. Потом в три подхода бил по груше на растяжках – знаете, такая круглая груша, прикрепленная к полу и потолку. Потом еще три подхода к обычной груше. Чем ближе был поединок, тем меньше Мохаммед ее использовал. Скорость и точное ощущение нужного момента для удара выходили на первый план. Поэтому брат работал преимущественно с грушей на растяжке.

Наконец, он переходил к боям со спарринг-партнерами, которые выглядели довольно грозно. Мохаммеду нравилось спарринговать с разными парнями – например, с теми, кто сильно уступает по весу, можно тренировать скорость. Но когда до поединка оставалось не так много времени, брат приглашал лучших спарринг-партнеров в мире. Среди них были, например, Ларри Холмс и Тим Уизерспун – элитные боксеры, которые в будущем стали чемпионами-тяжеловесами. Холмс вообще провел в лагере четыре года с самого его открытия и превратился в постоянного спарринг-партнера брата.

Сначала Мохаммед боксировал по раунду с каждым, потом, с приближением боя, по два, и, наконец, по три – целью было выдержать все девять напряженных раундов. Чаще всего это были не обычные спарринги. Иногда брат делал акцент не на силе удара, а на своей фирменной скорости. Но даже в таком случае спарринги отнюдь не превращались в легкую прогулку. Порой брат хотел, чтобы партнеры били его как можно сильнее. Если честно, все боксеры в команде Мохаммеда боялись, что брат их уволит, если они не будут выкладываться на ринге по полной. Однако задачи перед парнями стояли довольно неопределенные. Сегодня веди спарринг помягче, а не следующий день – боксируй как в последний раз, если хочешь сохранить работу.

Брат регулярно спарринговал со мной. Скажу начистоту, все признавали, что я был лучшим спарринг-партнером брата. «Рахман, устрой-ка мне настоящую тренировку, а то скоро бой со сложным противником», – говорил он перед спаррингом. И поощрял выкладываться по полной, потому что, по словам брата, именно это выводило его на пик формы перед настоящими поединками. «Наноси удары часто, как только можешь, – просил Мохаммед. – Я буду пытаться их блокировать, но помни, твоя цель – меня поймать». Сделать это непросто, но у меня было преимущество – я ведь знал его стиль и приемы лучше, чем все остальные. С детства, с самой первой тренировки мы боксировали вместе, и я отлично понимал, чего можно ожидать от брата.

Поэтому в ходе спаррингов мне часто удавалось уклоняться от его сумасшедших ударов, нанося при этом свои. И сил я не жалел. Бил, когда брат ждал этого меньше всего, но даже тогда Мохаммед умудрялся их блокировать. Я обрушивал на него удар за ударом, однако брат все равно успевал защищаться. «Отвали, дурак!» – рявкал он. Если перед началом сессии мне было сказано – не жалеть ни себя, ни соперника, то я исполнял свой долг по максимуму.

Никогда не забуду, как однажды достал его ударом правой – таким сильным, что он чуть не упал. Но я не стал раздуваться от гордости, а после жесткого поединка подошел к брату и извинился. «Слушай, знаю, что мы готовимся к бою, но я не хотел бить так сильно, – сказал я ему. – Надеюсь, тебе не очень больно». Я чувствовал себя виноватым. «Рахман, все в порядке, – ответил Мохаммед. – Нужно быть готовым к таким сильным ударам. В этом и смысл. Ты все сделал правильно, даже не думай. Ведь и соперник может ударить так же».

Конечно, подобный стиль ведения спарринг-сессий не всем нравился. Как-то раз на наши тренировки (еще до строительства базы в Дир-Лейке) приехал Кас Д’Амато, будущий наставник Майка Тайсона. Он стоял у ринга и говорил Анджело Данди: «Мохаммед слишком часто позволяет соперникам прижимать его к канатам. А ведь как раз эту привычку он осуждает в других. Али слишком мало двигается, слишком спокойно пропускает удары. Удивительно. Если бы это не повторялось так часто, я бы решил, что он рисуется. В смысле, я понимаю, Мохаммед отчасти действительно рисуется, но уж больно много он тяжелых ударов пропускает – такого я никогда не видел».

В какой-то степени Кас был прав. Я бил не переставая, шел в атаку, и некоторые удары проходили. Но и Мохаммед ведь не показывал в полной мере своей мощи, не добивался точности, не включал скорость, – просто такой теперь была тактика брата. В нужный момент его ударам хватало и силы, и быстроты. Во время спаррингов он, в отличие от большинства боксеров, не старался парировать каждый удар. Брат привык, что ему задают трепку. Я это знал. Как и все члены лагеря.

Анджело попытался объяснить Касу, что цель Мохаммеда – вымотать меня, не нанося ударов. Но Д’Амато отнесся к этому критически, будто такая стратегия задевала его самолюбие. «Нельзя пропускать столько ударов, – повторил он. – Нельзя пропускать их один за другим, штук по 20 за раунд». Кас никак не мог успокоиться. Он просто не понимал поведения Мохаммеда.