О евреях и словах - Амос Оз

— все они живут во вневременном шатре Торы. Часы и календарь — не более чем реквизит. Помните лукавую реплику Эйнштейна о том, что время нужно лишь для удовлетворения нашей потребности в порядке, «чтобы все не случилось одновременно»? Так вот, здесь все странным образом случается одновременно. Эры разбросаны как попало, эпохи перемешаны, подобно игральным костям. Важен только текст. Людские умы непрестанно читают и неустанно толкуют его, цитируя и споря между собой, перепрыгивая через пространство и время.

Но все же земное время, безусловно, имеет значение. Тот факт, что Акива живет в отдаленном от Моисея будущем, означает, что Акива знает больше него.

Давайте рассмотрим следующую историю (на этот раз взятую из мидраша).

Моисей снова поднимается на гору Синай и застает Бога за учебой. Он не видит Создателя, но слышит, как тот устно проговаривает текст, как это любят делать еврейские ученые.

Почему Бог учится? Ну а почему нет? Он что, не еврей, что ли? А ведь именно этим и занимаются евреи.

Он поглощен вопросом, который принадлежит далекому будущему еврейской мысли. А именно: Бог изучает мишнаитский спор о Рыжей корове. Это странный казуистический вопрос, ставший символом талмудической науки во всей ее мелочной педантичности или восхитительной аналитичности в зависимости от вашей точки зрения. Рыжая корова без единого пятнышка — редкое и ценное существо; Книга Чисел описывает ее ритуальный убой и сожжение. Пепел этой коровы нужен для ритуалов очищения, особенно тех, что касаются первосвященника. Талмудический спор посвящен мелким физическим деталям, из-за которых корова может оказаться негодной для выполнения очистительной функции. И поскольку мы не любим спойлеры, то не скажем вам, какой новый роман Майкла Чабона красиво обыгрывает это древнее предание.

Но вернемся к нашей истории. Как рассказывает мидраш Танхума, Бог не только изучил спор о корове, но и стал на сторону одного из спорщиков, точно так же, как и в случае с печью Ахная, о которой мы говорили в первой главе. Нам нравится это талмудическое божество, которое не хочет быть ни Господом воинств, ни Небесным Часовщиком, а желает быть Великим Небесным Ученым. И вот, о чудо, Он снова поддерживает точку зрения все того же рабби Элиезера бен Гиркана, известного нам по истории с печью Ахная. Но на этот раз никто уже не выступает против Бога. «Сын мой», — ласково говорит Он Элиезеру.

Бедный Моисей опять терзается ревностью или, по крайней мере, пребывает в шоке. «Повелитель Вселенной, — говорит он. — Тебе принадлежит все сущее на небе и на земле — а Ты повторяешь галаху ради человека из плоти и крови?»

И тогда Бог напоминает Моисею, что в еврейской традиции люди из плоти и крови могут иметь очень большое значение. «В будущем один праведник появится в моем мире, и начнет он с вопроса о Рыжей корове». После чего Владыка Вселенной возвращается к учебе, прилежно и демонстративно продолжая с того самого места, где его так грубо прервали: «Рабби Элиезер говорит…»

А что же Моисей? На этот раз он просит позволения не увидеть везучего мудреца, а породить его: «Повелитель миров, пусть он [Элиезер] произойдет от моих чресел!»

У мидраша счастливый конец. Бог небрежно бросает: «Конечно, он произойдет от твоих чресел».

Оцените красоту этой истории: она объединяет в себе сыновей и учеников, биологическую родословную и интеллектуальную преемственность. Моисей ведет себя как персонаж из «Назад в будущее», но его надежда на то, что рабби Элиезер — его дальний потомок, касается в основном интеллектуального продолжения рода. Это уже знакомое нам явление: родитель и учитель приравнены друг к другу, ребенок и ученик воплощены в одном лице.

Мы снова проходим весь путь от Десяти заповедей до самого изощренного талмудического анализа — путь, параллельный генеалогическому древу Моисеева потомства. Заметьте, что в обеих историях — про Моисея и Акиву, про Моисея и Элиезера — Бог играет как техническую роль (машины времени), так и драматическую — отца, отдающего предпочтение одному из соперников-сыновей. Он даже изучает галахические законы, выведенные Элиезером. Но настоящая драма разворачивается между двумя смертными — предком и потомком, первым учителем и грядущим учеником, первоисточником и толкователем. Это драма людей, которые стремятся каким-то образом стать такими же вечными, как и обсуждаемые ими идеи.

И время таки важно. Толща лет — и эпох — в еврейских историях имеет огромное значение. Иначе Моисею было бы незачем становиться предком Элиезера бен Гиркана.

Еврейская цивилизация, по ее собственным подсчетам, охватывает период почти в шесть тысячелетий длиной, начиная с сотворения мира, и примерно в три с половиной тысячелетия, начиная с Моисея. Если же мы переберемся на твердый исторический грунт и решим придерживаться нашей словесной родословной, перечисляя книги на полке, — выйдет как минимум две и три четверти тысячи лет.

Редко бывает, чтобы истории народов оставались под таким жестким контролем собственных и только собственных персонажей, как в нашем случае. Конечно, древние израильтяне упоминаются и в письменных источниках других народов, но самая важная — по мнению главных участников событий — информация была запаяна в текстовые капсулы и передавалась исключительно в еврейской среде, из поколения в поколение. Мордехай Каплан полагал, что иудаизм выжил в диаспоре потому, что никто — уж точно не местные доминирующие цивилизации (до наступления Нового времени) — не стал отвоевывать у евреев сердца и умы их детей. «Иудаизм функционировал как цивилизация, — пишет он, — поскольку обладал монополией на первые годы воспитания ребенка». Мы считаем, что здесь налицо крепкая связь между еврейской привычкой цепко держаться за свою историю и еврейской родительской традицией передавать потомкам интеллектуальную эстафетную палочку.

Еврейские анналы противоречат поверхностному утверждению о том, что историю, дескать, пишут победители. Даже терпя поражения — и притом ужасные, — древние израильтяне, а впоследствии евреи всегда старались сами излагать случившееся. Они прямо и честно сообщали потомкам обо всем плохом, что с ними произошло: грехе и наказании, разгроме и изгнании, катастрофе и бегстве. Эта история — не из приятных, но ее постоянно и неуклонно рассказывают сами участники. Для многих детей она была и остается захватывающим, волнующим и в конечном счете воодушевляющим наследием.

Но такую историю нелегко рассказывать детям. В ней больше жертв, чем героев, а царей и замков уже два тысячелетия как нет. Рыцари в сияющих доспехах — это крестоносцы, которые вспарывали нам животы своими блистающими средневековыми мечами. В текстах других народов, начиная с «Кентерберийских рассказов» Чосера и заканчивая чудесными сказками братьев Гримм, мы — плохие парни. Да еще и